Чуждость как экзистенциальная позиция: отрывок из книги «Хайфа — это далеко»
Героиня рассказа отправляется в личное, болезненное путешествие, где вопросы взросления переплетаются с темами отчуждения, сексуальности и тоски по оставленной жизни. Читайте фрагмент из новой книги Мири Литвак, лауреата премии имени Леви Эшколя.
Станция
Лариса поднималась по эскалатору. Ее волосы были собраны в гладкую тугую прическу, лицо оставалось чистым. Она была в цветочном платье и легком плаще — на случай, если московский майский дождь внезапно прервет солнечный день. Лариса чувствовала тепло тела дочери рядом с собой и шероховатую ткань платья, прилипавшую к бедрам. Она была рада, что этот момент наконец настал, что все дела закончены и они отправляются в путь. Вместе с облегчением навалились огромная усталость и слабость. Она видела спину Кости, который стоял на ступеньке перед ней и на мгновение показался выше обычного.
Огромная толпа заполняла ступени. Лариса была удивлена, увидев так много людей, которые, как и они, намеревались выехать за пределы страны. Она до сих пор не встречала таких — тех, у кого было разрешение пересекать границы, и бросила на них испытующий, любопытный взгляд. Они принадлежали к другому классу: высокопоставленные чиновники, привилегированные менеджеры, агенты государственных служб в серых костюмах. «Возможно, среди них есть и такие, как мы, — подумала она, — евреи, немцы, «враги народа», эмигранты, уезжающие навсегда, те, кто едет в Израиль».
Теснота на эскалаторе заставила ее остановиться. Она посмотрела вниз. Вера, Герман, Тамара, Светлана и Шура стояли в толпе провожающих, их головы были запрокинуты, они смотрели вверх. Тамара помахала рукой, а Герман поднял руку и слегка пошевелил ею над головой — жестом сильного, тяжелого мужского тела.
Тамара немного постарела, отметила про себя Лариса, но выглядела ухоженной, как обычно, хорошо одетой и сохраняла выражение лица, не выдающее никакого внутреннего волнения.
У них было время подумать о расставании. Тамара не хотела об этом говорить: она боялась. Но она все равно знала. Каждый раз, когда Лариса приезжала в Москву, они выходили на короткую прогулку в Ботанический сад — место, где играли в детстве и секретничали в юности. Там они говорили без посторонних ушей.
Изогнутая улица, на которой стояли два здания, где выросли она и Тамара, на мгновение возникла перед глазами Ларисы. Их встречи на углу по дороге в школу, когда снег покрывал асфальт, а шерстяные варежки, соединенные резинкой в рукавах, еще не намокли.
Теперь Лариса смотрела на всех сверху вниз. Вся ее жизнь пронеслась перед ней вспышками, станция за станцией. Воспоминаний было много, и они тяготили. «Это то, что так утомляет, — подумала она, — слишком много вещей уже находится в прошлом, хотя сейчас я стою на пороге новой главы».
Герман улыбался, как будто они уезжали в летний отпуск и вернутся через месяц. «Если не мы, то хотя бы вы», — сказал он в один из вечеров, когда они сидели за кухонным столом.
«Дело не в еврействе, — говорил ей Костя дома, — просто она и Герман обустроились, они трудились и жертвовали собой, чтобы приобрести свой статус, и теперь отказаться от него — это слишком сложно». Поразмыслив, он добавил: «И больше всего есть страх. Старый, исторический, наследственный, понимаешь? Они не хотят помнить. Они хотели бы, чтобы вся их семейная история, ссылка его отца, еврейские имена их родителей были стерты. Так как же ты хочешь, чтобы они захотели уехать в Израиль?»
«Возможно», — лаконично ответила Лариса. Она наклонила голову в сторону. В ее темных волосах не было ни одного седого.
«Тамара думает, что если она и Герман не будут говорить о прошлом, — продолжал Костя, увлекаясь своей речью, — их еврейское прошлое исчезнет, как будто членов их семей не преследовали, не сажали в тюрьмы, не пытали и не унижали в самой свободной стране мира».
Лариса думала совсем не об этом. Рассуждения мужа утомляли ее. Костя говорил с жаром, как актер на сцене, как поэт. Он энергично жестикулировал, глаза блестели, он смотрел вдаль, словно видел там само будущее. Лариса знала слабости своего мужа. Он полностью погружался в мир своих идей и был уверен, что все должны с ним соглашаться.
Шура тоже стоял там, среди друзей юности. Он приехал специально на поезде, чтобы проводить их. Это традиция — провожать тех, кто отправляется в путь, тем более что речь шла о расставании навсегда. В этом они были уверены. Железный занавес закрывался за ними, тяжелый и непроницаемый.
Она видела в воображении вход в здание, где жил Шура. Снег был отодвинут по обе стороны прохода. Он покрывал две скамейки, на которых летом обычно сидели старушки в цветочных платках. Теперь они смотрели на нее из окон. Они провожали взглядом ее туфли на каблуках, шелковые чулки со швом сзади. «Тебе нравится, когда видны твои ноги», — смеялась над ней Тамара.
Нет, никто не подозревал ее и Шуру, она была в этом уверена, но все же эта мысль не отпускала. Обе семьи связывали дружеские отношения, их дочери были подругами. Они растили их вместе. Все было в порядке, но когда она толкала тяжелую деревянную дверь старого здания, даже держа руку Нетты, она чувствовала взгляды старух. Ей казалось, что изможденные лица, кожа, свисающая на скулах, и пустые челюсти сопровождали ее до третьего этажи, как будто они что-то о ней знают.
«Какая чепуха», — она отогнала от себя эти мысли. Они смотрят на меня, потому что им скучно, потому что я моложе, а может быть, действительно потому, что видны мои ноги, как говорит Тамара.
«Я хочу сохранить их обоих», — сказала она Тамаре. И та рассмеялась. «Да, — повторила Лариса, — так я хочу! А почему нет? Многие мужчины так живут, и женщины, видимо, тоже, так почему не я? Мне нужны они оба. Я нуждаюсь в них обоих».
Запах подъезда, духота, пары алкоголя и плесени стояли в носу у Ларисы сейчас, когда она сошла с эскалатора и остановилась у перил. Она подняла руку, чтобы попрощаться с Шурой, который стоял внизу в толпе.
С Шурой Лариса тоже говорила снова и снова, особенно в тот раз, когда они сидели у реки после долгого плавания. Трава была влажной. Палатка стояла позади, костер угасал. Вокруг было тихо, лес на противоположном берегу потемнел в вечерних сумерках и посинел вдали.
«Там у тебя не будет леса», — сказал он ей. Они смотрели на чернеющую воду, которая казалась тихой и плоской, как ткань. Только тонкие вспышки света кое-где заставляли ее дрожать. Она чувствовала его присутствие рядом с собой, сильное и плотное тело.
«Я больше его не увижу», — подумала она. Это стало осязаемым. Его близкого и уверенного присутствия больше не будет рядом. Это было трудно представить.
Все это пронеслось в ее мыслях за одно короткое мгновение. Она и Костя поднялись наверх, туда, куда проходят только те, кто садится в самолет, остальные остаются внизу. Это произошло быстро. Она обернулась, крепче сжала руку Нетты в своей ладони и пришла в себя. Путешествие продолжалось.
В самолете пахло легким парфюмом. Стюардессы вежливо приняли их. Это было приятно, но и пугающе в своей чуждости. Хорошие вещи в жизни часто бывают и трудными, подумала Лариса. Она была уверена, что сейчас это что-то хорошее. Они пристегнули ремни безопасности. Отныне ей больше не нужно ничего делать, не нужно быть напряженной и бдительной, не нужно опасаться и беречься от опасности. Только ждать.
— Мама, когда мы приедем в Израиль? — спросила Нетта.
— Ты не помнишь? Это будет не сразу в Израиле, — ответила ей Лариса. — Мы летим в Вену. И там есть станция, пересадка.
«Хайфа — это далеко» / Мири Литвак. 150 страниц. Издательство «Штаим».
