Израильтянин, застрявший за границей во время войны: лимбо без выхода
Когда Лилах и Йонатан стояли в аэропорту Ларнаки перед «эвакуационным» рейсом, они столкнулись с мучительным выбором: возвращаться в охваченный войной Израиль или остаться в безопасности за границей. Это решение стало для них не просто вопросом логистики, а экзистенциальной дилеммой о месте их дома.
Текст и фотографии: Йонатан Блум, Лондон
09:00, 19.03.26
Когда Лилах подошла к кипрской стюардессе наземной службы у стойки регистрации на «эвакуационный» рейс из Ларнаки в Тель-Авив и сообщила, что мы не полетим, сотрудница была в недоумении.
«Вы уверены? — настаивала она. — Здесь много людей без билетов, которые в полном отчаянии ищут место на рейс в Израиль».
«Я уверена», — тихо, но без колебаний ответила Лилах.
Была ночь. Самолет должен был взлететь в 22:55, и вокруг нас находились около 100 израильтян, съехавшихся со всего мира в эту точку на Кипре, чтобы вернуться домой. Мы тоже приземлились в Ларнаке всего несколько часов назад, прилетев из Лондона после десятидневного семейного визита. Мы приехали в Англию 27 февраля, но на следующий день разразилась война, рейс домой был отменен, и в Ларнаку нам удалось добраться только на десятый день боевых действий.
Мы чувствовали, что решение, которое нам предстояло принять, сводилось не только к вопросу о посадке в самолет, но и к тому, возвращаться ли вообще. Будто там, перед бурлящей стойкой регистрации, от нас требовалось определить, где нам правильно жить.
Я уже проходил этот путь. 36 лет назад, в конце 1990 года, я был решительным 25-летним молодым человеком, который решил репатриироваться в Израиль, устав от серого неба Лондона и сдержанности британцев. Это было незадолго до первой войны в Персидском заливе — периоды времени в Израиле отмеряются войнами. Я репатриировался один, с несколькими сумками. Я получил юридическое образование в Англии, но мечтал стать фотографом в Израиле. Когда ты молод, погоня за мечтой — это цель жизни, но с возрастом она превращается в страх перед разочарованием. Я оставил родителей, брата и друзей, считая это самым трудным решением в жизни.
Я не рос в семье с сильной сионистской идеологией. Мы были светскими евреями из Восточного Лондона, которые ходили в синагогу на праздники, но не соблюдали кашрут. Решение о репатриации было полностью моим. Я чувствовал связь с погодой, открытостью и прямой речью людей в Израиле. Я верил, что это страна, где смогу изменить свою жизнь и влиять на происходящее в маленьком обществе. Место, где моим детям не придется принимать такие болезненные решения.
Трое из четырех моих дедушек и бабушек иммигрировали из Польши и России в Англию в начале прошлого века. Я родился и вырос в Англии, но с растущим чувством аутсайдера. Во мне всегда жило ощущение, что мое рождение там — случайность, и я британец лишь временно. В первые пять лет моей жизни в Израиле страна начала заключать мир с соседями, и было оправдано быть оптимистом. Сейчас даже самые большие оптимисты надеются лишь на несколько лет тишины между раундами войны.
И вот теперь, в Ларнаке, звонит наша дочь Иви из нашего дома в Гиватаиме: «Я только что вышла из убежища, люди говорят, что в районе есть попадание». Мы и так были в тревоге из-за возвращения в разгар войны, и это сообщение подтолкнуло Лилах к краю. «Мы все еще можем передумать», — умоляла она.
Страх Лилах перед ракетами тянул в сторону того, чтобы остаться в Англии. На меня же, как на человека, который там родился и решил уехать, напала противоположная тревога: застрять в лимбе, в принудительном «отпуске» в Англии, далеко от дома и без работы. Диссонанс между зелеными пейзажами Англии и новостями из Израиля создавал невыносимое напряжение. Как фотографу, мне легче переживать израильскую реальность как свидетелю, через объектив, чем видеть ее издалека, сформированную истерией СМИ.
После репатриации я женился на Лилах, уроженке страны, и мы вырастили трех дочерей. В последние годы уверенность в будущем пошатнулась. Наша дочь Мирьям переехала в Лондон в мае прошлого года, чтобы изучать социальную работу и уехать подальше от страны, которая находится в состоянии войны большую часть ее жизни. Как родителя, расстояние ранит, но ее решение было смелым. Я не могу не видеть в ее переезде свидетельство того, что мои мечты были наивными, а идея преемственности — романтической иллюзией.
Когда мы далеко, мы беспокоимся больше. Но наши дочери — взрослые женщины, и они сами умоляли нас не возвращаться. Какой смысл присоединяться к испуганному бегу в убежища? Роли Лилах и мои поменялись. Я родился в Англии, знаю правила, умею извиняться. Но вся моя карьера фотографа — в Израиле, и если я вернусь в Англию, мне придется начинать все сначала в 60 с чем-то лет. Лилах, которая в Израиле является моим проводником, в Англии теряется без меня. У нее разветвленная семья и значимая работа в больнице Тель ха-Шомер. Мы смотрим друг на друга и решаем лететь в Лондон. Пока что.
Мы вернулись в Лондон. Я смотрю на жизнь моего брата здесь, и мне трудно не завидовать. Его дети свободны от угрозы немедленной войны. Я не жалею о репатриации, у моих дочерей была хорошая жизнь в Израиле, но иногда я чувствую вину за то, что привел их в мир, где все рушится. Дело не только в войнах. Быстрые социальные изменения, усиление консерватизма и радикализма кажутся неизбежным процессом.
В Англии я теперь чужой. Я не живу здесь десятилетия, я только гость. Мне повезло, что есть где остановиться, в доме моего брата, но я не могу жить в лимбе вечно. Мы хотим вернуться к работе, видеть дочерей и внучек. Лилах все еще боится возвращаться: наше здание в Гиватаиме старое, без защищенной комнаты. В глубине души я понимаю, что это мысли о выживании, а не о радости возвращения.
Спустя два дня мы снова бронируем «эвакуационный» рейс, на этот раз напрямую из Лондона. Возможно, в субботу мы уже будем дома.
Я пишу эти строки после того, как мы приняли решение. Во мне нет радости, только чувство выбранного варианта от безысходности. Мы пройдем через эту войну, как и через все остальные. Но кажется, что этот раз другой. Когда война закончится, нам придется по-настоящему решить, где мы хотим жить. Где наше будущее? Сумеем ли мы распознать момент, когда Израиль достигнет точки невозврата? Я надеюсь, что этого не произойдет. Я люблю эту страну, но большой вопрос остается с нами — он будет выгружен первым из чемодана, который мы откроем, когда наконец приедем домой.
