Джордж Лукас открыл музей, объединяющий классическое искусство и поп-культуру
В Лос-Анджелесе открылся Музей нарративного искусства Джорджа Лукаса, бросающий вызов традиционным иерархиям и объединяющий великих живописцев с поп-культурой.
Возможно, в последние недели вы уже сталкивались с вирусной фотографией, на которой Джордж Лукас стоит в центре, окруженный неожиданным «школьным альбомом» американского кинематографа: Стивен Спилберг, Кристофер Нолан, Фрэнсис Форд Коппола, Гильермо дель Торо, Спайк Ли и целая плеяда режиссеров, представляющих десятилетия истории кино. Поводом для столь грандиозного собрания стало открытие в Лос-Анджелесе Музея нарративного искусства (Lucas Museum of Narrative Art), нового амбициозного проекта, созданного Лукасом и его супругой Меллоди Хобсон. Внутри музея обстановка становится еще более эклектичной: здесь можно найти автопортрет Фриды Кало, работы Ван Гога, целую галерею Нормана Рокуэлла, оригинальную страницу комикса «Черная Пантера», костюм Трусливого Льва из «Волшебника страны Оз», атрибутику Бэтмена, макет «Тысячелетнего сокола» и даже знаменитых собак, играющих в покер.
Все это может звучать как результат того, что обожающий культуру миллиардер получил неограниченную кредитную карту, однако, будь то хобби или глубинная манифестация, масштаб впечатляет. Здание высотой в пять этажей занимает около 28 тысяч квадратных метров, в нем насчитывается около 30 галерей, а коллекция насчитывает свыше 40 тысяч произведений. Создается впечатление, что Лукас затеял нечто гораздо более грандиозное, чем просто открытие музея, и пытается поставить — а возможно, и ответить на — ключевой вопрос: «Что именно делает изображение достойным места в истории искусства?»
Фокус на сторителлинге
Ответ Лукаса кроется в самом названии музея — «Музей нарративного искусства», что намекает: здесь вы не найдете привычных художественных течений вроде импрессионизма или кубизма, как нет здесь жесткой привязки к эпохе или конкретному медиуму. Оптика, через которую Лукас предлагает взглянуть на искусство, оценивает не столько техническое мастерство живописца или новизну изобретенного приема, сколько способность образов превращаться в сторителлинг, помогающий людям понять самих себя и окружающий мир.
Музей организован совсем не так, как мы привыкли. Вместо хронологического маршрута от Ренессанса к барокко и модернизму, значительная часть галерей сгруппирована вокруг таких тем, как любовь, семья, община, труд, детство, игра и приключения. В этих пространствах живопись, фотография, иллюстрация, комиксы и кино переплетаются самым естественным образом.
Даже в разделе, призванном рассказать историю нарративного искусства — от наскальных рисунков до эпохи Возрождения, — кураторы не ограничились оригиналами. Посетители могут увидеть репродукции росписи потолка Сикстинской капеллы, ацтекского Камня Солнца и рельефов из дворца Саргона II. Это довольно необычный кураторский выбор для художественного музея, однако он предельно ясно подчеркивает главную идею: объект вторичен по сравнению с силой самого образа и рассказанной им истории.
Переопределение пантеона
Едва ли найдется здравомыслящий человек, который станет утверждать, что автопортрет Фриды Кало и костюм Дарта Вейдера представляют собой произведения искусства одного порядка. И тем не менее, вопрос о том, какого места в истории визуальной культуры заслуживает один из самых узнаваемых образов ХХ века, чрезвычайно интересен. Черная маска, шлем и плащ Вейдера стали визуальным кодом, который едва ли нуждается в «Звездных войнах», чтобы зритель считал его значение. Лукасу вовсе не нужно доказывать нам, что Вейдер равен Фриде Кало, но куда труднее спорить с тем фактом, что оба они прочно укоренились в нашем общем культурном нарративе.
Норман Рокуэль, которому в музее отведена целая галерея, представляет собой еще более показательный пример. Годами между широкой народной любовью к его работам и его реальным статусом в академическом мире искусства зияла пропасть. Он был живописцем, но в мире модернистского искусства на него смотрели снисходительно — как на «простого иллюстратора». Сотни его знаковых работ украшали обложки журналов, что в прежние времена играло против его статуса серьезного художника. Однако музей справедливо признает: пусть Рокуэль и не создал новаторского живописного языка, он подарил миру бесчисленные образы, через которые целая культура училась воображать саму себя.
Музей «без иерархии»
Музей, позволяющий Кало, Рокуэлю, Дарту Вейдеру и играющим в покер собакам занимать важное место по совершенно разным причинам, вовсе не пытается доказать их абсолютное равенство. Создатели заведения открыто заявляют об «отсутствии иерархии», и это утверждение подчеркивается необычным решением почти полностью отказаться от привычных кураторских текстов, указывающих зрителю, что именно важно и почему. Вместо того чтобы навязывать готовую шкалу ценностей, музей предпочитает просто сопоставить эти явления лицом к лицу.
Мы привыкли воспринимать музеи как хранилища, куда произведения попадают лишь после того, как история выносит свой вердикт об их значимости. Но очевидно и другое: музеи сами активно формируют этот вердикт. Из более чем 40 тысяч экспонатов для первой экспозиции было отобрано около 1300. Кто-то принял решение выделить Рокуэлю целую галерею, ввести в экспозицию картины Колиджа и разместить Кало в одном зале с Бэтменом.
В конечном счете, смелая идея Лукаса о том, что нарративная мощь, массовое тиражирование и культурное влияние также являются законными путями для образа войти в вечность, предлагает нам переписать привычный канон. Пройдет несколько десятилетий, и часть его выборов покажется кому-то курьезной, а часть — самоочевидной. В конце концов, привычные нам каноны кажутся незыблемыми лишь потому, что мы пришли в музей, когда кто-то другой уже давным-давно расставил все картины по своим местам.
