Между сиренами и умирающим соседом: дневник госпитализации в подземном отделении «Ихилов»

«Мероприятие завершено, можно покинуть защищенное пространство», — прозвучало объявление по трансляции. Никто не разволновался, никто не пошевелился в своей постели. Все как один нажатием кнопки отключили оповещение в телефоне и продолжили ждать. Для одного из них это была последняя сирена: он, возможно, выглядел спящим с открытым ртом, но его тело уже перестало функционировать, безотносительно запусков из Ирана. Персонал осторожно накрыл его и эвакуировал. Место оставалось пустым лишь несколько минут: человека, перенесшего инсульт, поспешно доставили и разместили на той же парковке, превращенной в больничную «палату». Добро пожаловать в подземный «Ихилов».

Здесь, на четыре этажа под землей, больница живет и движется так, будто нет сирен и запусков — даже когда единственные, кто перемещается, это медицинские бригады и сопровождающие. Оживленный медицинский центр работает в непростых полевых условиях: госпитализированный, которому приходится мочиться в бутылку на глазах у окружающих, наверняка вспоминает слова Эвьятара Баная «скоро я захочу, чтобы вы ушли отсюда», но, по крайней мере, он защищен и ему не нужно ложиться на землю.

Чтобы продолжать работу в обычном режиме, многие отделения были переведены под землю, на территорию, которая была парковкой. Больничные койки расставлены между парковочными полосами и стрелками, а знаки выхода заменены указателями, ведущими к посту медсестер. Осколочная ракета или уникальная боеголовка — рутина больницы победит, включая знакомую институциональную еду. Даже когда звучит сирена, ни один врач или медбрат не останавливается посреди реанимации, дренирования или инъекции — но, по правде говоря, большая часть того, что здесь делают, особенно в выходные, — это ждут.

С министром здравоохранения на полной ставке в стране или без него, здесь нагрузка ощущается особенно остро. Условия далеки от привычной госпитализации и ближе к знаменитой «старушке в коридоре». Приватность здесь ограничивается перегородкой с каждой стороны, но лежащий в кровати открыт взору любого, кто проходит по узкому проходу между больными — врачей, медсестер, санитаров и посетителей. Проход узкий, и в некоторых его частях трудно проехать на инвалидной коляске, не задев людей.

У каждого больного есть своя маленькая тумбочка и, при удаче, один стул для посетителей, но забудьте о прилегающем к палате туалете или двери, которую можно закрыть. Нет даже занавески, которая полностью окружала бы кровать. Даже Шаули из «Эрец Нехедерет» не нашел бы здесь повода поспорить из-за окна, потому что его нет. На парковке работает постоянная вентиляция, без возможности узнать, какая погода на улице и есть ли солнечный свет.

И пока госпитализированные, большинство из которых не ходят, а некоторые находятся под седацией и на ИВЛ, в основном ждут, персонал почти все время находится в движении. Слышно, как одна медсестра сердито ворчит: «Мне не дали ни минуты перерыва, я не останавливаюсь ни на секунду, делай это сама!», а другая вынуждена отбиваться от просьб пациентов по пути к аппарату ИВЛ, который не перестает пищать. Им трудно выкроить момент, чтобы поесть и попить, и даже пересменка с объяснениями по каждому больному происходит быстро — прежде чем позовет следующий пациент. И подчеркну: у коек нет кнопки вызова — тому, кому нужна помощь, нужно привлекать внимание или посылать родственника. Так же отчетливо обостряется разрыв между теми, с кем рядом близкие, и теми, кто был доставлен сюда в одиночестве.

Когда больные так массово рассредоточены в одном большом пространстве, численное меньшинство медицинского персонала очевидно и вопиет к небесам. Менее тяжелые случаи выписывают из-за нехватки мест, и также хорошо заметно, насколько персоналу приходится расставлять приоритеты — за кем наблюдать больше, потому что его сатурация пищит, а кто может подождать еще четверть часа с инфузией в руке. Давление ощущается и у медбратьев, и у санитаров, которые все меньше доступны для просьб и объяснений, а фиксированное время, характерное для больничных отделений, прогибается по необходимости.

Дефицит также удивляет: для тех, кто прибыл начиная со среды, уже не осталось больничных пижам, «подушки» — это одеяла, засунутые в наволочку, а беруши, ставшие востребованным товаром, исчезли. Сейчас также не время для «сложных» запросов вроде вегетарианской еды: что есть, то и ешьте. Тот, у кого достаточно связей снаружи, знает, как восполнить недостающее.

Состав пациентов смешанный и разнообразный, и медицинские «секреты» раскрываются быстро: через несколько минут ты уже знаешь, кому сообщили, что придется ампутировать пальцы на ноге из-за диабета, кто упал с лестницы, а кто не знает, где находится, и снова и снова пытается сбежать. Персоналу приходится лавировать между множеством языков и медицинских состояний, стараясь при этом не поскользнуться — как это чуть не случилось со старшей смены, когда она держалась за стойку для капельницы и получила напоминание об уникальном характере пола парковки.

И несмотря ни на что, трудно не восхищаться медицинской структурой, созданной почти с нуля под землей. Парковка, превращающаяся в отделения с постами медсестер, мониторами и аппаратами ИВЛ, выглядит скорее как сцена из фильма, чем реальность. В этих сложных условиях заметно, что персонал больницы прилагает огромные усилия, чтобы выдержать нагрузку, которая кажется почти невозможной.

Когда на улице опускается ночь на здоровых людей, которые напряжены в ожидании следующей сирены, готовой испортить им сон, здесь сон и так является непростой операцией: отовсюду слышны крики о помощи и боли на множестве языков. В одной из палат, прилегающих к посту медсестер, находятся самые тяжелые случаи, те, кто не уверен, что переживет ночь. Варду (вымышленное имя) с разбитой спиной и сердцем, которая до сих пор кричит по ночам своему возлюбленному Менахему, давно умершему, не интересует, вышел уже Моджтаба из-под обломков или нет. Здесь, как говорится, правят «сами жизни».