«Монумент» Брайана Сингера: израильская драма режиссера-изгоя

Черная шутка, циркулирующая в эти дни в Голливуде, гласит: если бы Харви Вайнштейн не был таким высокомерным, самоуверенным и опьяненным властью, он бы поспешил совершить «алию» сразу после появления обвинений в сексуальных домогательствах и изнасилованиях, найдя политическое убежище в Израиле вместо тюремного заключения в США. Как будто нам, евреям, и даже более того, израильтянам, не хватает плохой репутации.

В отличие от Вайнштейна и на фоне движения MeToo, возникшего вслед за ним, Брайан Сингер и Бретт Ратнер последовали своему чутью и бежали на Святую землю из-за схожих проступков. Сингер и Ратнер — два американских кинематографиста, кошерные евреи. Оба принадлежали к элите Голливуда благодаря впечатляющей творческой карьере и огромным кассовым успехам. Ратнер, который на этой неделе отметит 57-летие, процветал с серией боевиков «Час пик» с Джеки Чаном и Крисом Такером, а также ответственен за адаптацию «Геракла» с Дуэйном Джонсоном. 60-летний Сингер прославился благодаря шедевру «Подозрительные лица» с Кевином Спейси, историческому триллеру «Операция "Валькирия"» с Томом Крузом и, прежде всего, как создатель киновселенной «Люди Икс».

По забавному совпадению, Ратнер также влился во франшизу Marvel в качестве режиссера фильма «Люди Икс: Последняя битва» (2006) — самого критикуемого из фильмов серии, который самому Сингеру пришлось «исправлять» в трилогии приквелов с помощью уловки с путешествием во времени, перезапустившей историю и игнорирующей судьбы персонажей, какими они предстали в злополучной третьей части. О, как жаль, что в реальности это не работает: нет путешествий во времени и нет возможности стереть пятна из биографии.

И тем не менее, два режиссера-изгоя попытались в этом году перезапустить свою карьеру путями в обход политической корректности. Ратнер, запутавшийся из-за жалоб шести американских актрис (среди которых Наташа Хенстридж, Оливия Манн и Джейми Рэй Ньюман, супруга Гая Натива), искал искупления в качестве режиссера льстивой документальной биографии «Мелания», сопровождающей Меланию Трамп в недели, предшествующие возвращению ее мужа в Белый дом. Каким-то образом, в очень неудачный для него момент, были опубликованы его фотографии с Джеффри Эпштейном в компании молодых женщин в рамках публикации «файлов Эпштейна».

Сингер, открытый гомосексуал, был обвинен в сексуальной эксплуатации молодых людей, некоторые из которых были несовершеннолетними. За неимением выбора он был вынужден адаптироваться к своему нынешнему профессиональному и гражданскому статусу и инициировал производство «Монумента» — исторической драмы, которую он написал и срежиссировал при участии израильской команды. Это адаптация реальной истории тель-авивского архитектора Амнона Рехтера и памятника, который он воздвиг для Армии Южного Ливана в Мардж-Аюне незадолго до вывода ЦАХАЛа из этого района.

Можно рассматривать «Монумент» как произведение отечественного производства, в котором Сингер воссоздает главу из летописи Израиля, вытекающую из политических и военных контекстов его существования на Ближнем Востоке, которые, к нашему сожалению, актуальны и сегодня. Режиссер вел фильм через свою американскую производственную компанию Bad Hat Harry, но сами съемки проходили в Греции, в том числе из-за невозможных условий в Израиле после 7 октября. Несмотря на это, команда в большинстве своем опиралась на профессионалов «бело-голубых», среди которых актеры Ори Феффер, Авив Пинкас, Игаль Наор, Фирас Мана, Риад Слиман и Алон Абутбуль в его последней роли (фильм даже посвящен ему).

Но чтобы завоевать внимание аудитории за океаном, потребовались более громкие имена. Джозеф Маццелло, работавший с Сингером над «Богемской рапсодией» (режиссуру которой завершил Декстер Флетчер после увольнения Сингера), был выбран на главную роль Амнона Рехтера. Но несмотря на то, что в его фильмографии выделяются второстепенные роли в «Социальной сети» и «Парке Юрского периода», он не является большой звездой. Поэтому Сингер отправился искать ведущих актеров на консервативной стороне американской индустрии.

Он не подобрался так близко к Дональду Трампу, как Мелания Ратнера, но обратился к Джону Войту, личному другу и ярому стороннику президента, который недавно назначил его своим посланником в Голливуде. 87-летний Войт, известный как отец Анджелины Джоли и открытый друг Израиля и Биньямина Нетаниягу, согласился на роль. Он играет легендарного израильского архитектора Яакова Рехтера, лауреата Премии Израиля, отца героя сюжета от брака с актрисой Ханой Марон и музыканта Йони Рехтера.

Услуги Войта и Маццелло потребовались для упаковки этого израильского фильма как голливудского продукта к премьерному показу в Нью-Йорке. Но это решение о кастинге, продиктованное коммерческими соображениями, диктует диалоги на английском языке для драмы, претендующей на верность оригиналу. Это существенный изъян в интригующем сценарии, написанном Еленой Аловой (дочерью советского еврейского режиссера Александра Алова). Немного странно, почему российская создательница ответственна за адаптацию этой сложной истории. Она обладает разветвленными связями с Израилем, однако на израильский взгляд в «Монументе» есть доля отстраненности и дистанции: фильм описывает коллективный психоз жителей этой страны с высоты птичьего полета, но никогда не приземляется. Он стремится служить монументом нашей израненной душе, но является лишь ее пластиковой моделью.

Предыстория «Монумента» разворачивается в 1999 году накануне вывода войск из Ливана, о котором объявил премьер-министр Эхуд Барак. Между военной подготовкой, подозрительностью руководителей системы безопасности, демонстрациями движения «Четыре матери» и общим чувством надежды в обществе — бойцы ЦАДАЛа (Армии Южного Ливана) остаются сиротами. Местная милиция под руководством Антуана Лахада (Игаль Наор), сражавшаяся на стороне ЦАХАЛа, оказывается в ситуации неопределенности, а ее члены — в смертельной опасности. Правительство Израиля обещает не уходить, не оставив им прощального подарка: памятника в память о павших бойцах ЦАДАЛа в Мардж-Аюне.

Яаков Рехтер и его сын Амнон нанимаются для проектирования великолепного монумента Ури Лубрани (Абутбуль), координатором действий правительства в Ливане. Амнон колеблется. С практической точки зрения приключение требует визитов в глубину поля боя Южного Ливана, под прицелами боевиков «Хезболлы». Это вызов, от которого стоит отказаться, учитывая его семейный статус молодого отца. Кроме того, Амнон подозревает, что проект предназначен для пропагандистских целей. Собаки обычно мочатся возле деревьев, чтобы пометить территорию, а правительство Израиля делает это путем возведения великолепного памятника посреди ничего.

Несмотря на это, он убеждается, что память павших бойцов ЦАДАЛа заслуживает надгробия как признание их самопожертвования. Идея поселяется в его сердце, и он едва не получает телесные повреждения во время визита на участок возле Мардж-Аюна, который закончился столкновением с устроившими засаду террористами. Отсюда начинается сценарий, напоминающий непостижимый провал попыток сохранения территории через символические строения и памятники — будь то в Южном Ливане или в Сусии на Хевронском нагорье.

Повторяющиеся поездки на местность, которые он скрывает от своей жены (Пинкас), несут ему немедленные угрозы. Он получает сопровождение солдат, но находится в постоянном риске от взрывных устройств и нападения банды местных подростков. Но страсть Амнона к творчеству и чувство долга превращают возведение памятника в дело всей жизни, даже под угрозой смерти. Он борется с цинизмом израильского истеблишмента: искусство не интересует высокопоставленных чиновников, и, похоже, им также наплевать на бойцов ЦАДАЛа и их семьи.

Путь, который проходит герой от безопасности Тель-Авива до опасности в лоне ЦАХАЛа на истекающей кровью земле — это также душевный путь. Это стык между творчеством ради дома и обязательством перед нацией. В своем фильме Сингер использует личную историю, чтобы набросать портрет израильской общественности, израненной и расколотой. Это довольно размытый портрет для тех, кто был там в 90-е годы и ежедневно терял друзей в Ливане, и так в повторяющихся воплощениях, подобных тому, что проходит через нас в последние два с половиной года. На протяжении почти двух десятилетий с гордостью развевались бело-голубые флаги на аванпостах ЦАХАЛа в Бофоре, Шрифе, Далате и других. Они стоят разрушенными как безмолвное свидетельство мощи Израиля или решимости сопротивления «Хезболлы», но не в память о людях из плоти и крови, которые потеряли там свои жизни и были стерты в их имени.