Первые на закрытие, последние в очереди: израильский театр вне игры

Свет погас: не как драматическое затемнение в конце акта, а так, будто кто-то просто выдернул штепсель посреди жизни. Без поклона, без аплодисментов и, главное, без понимания, когда это вернется. Так выглядит сейчас мир театра в Израиле: парализованный, замолкший и, прежде всего, — прозрачный. Снова, как и в любой кризис, культура оказалась на привычном месте: первая на закрытие, последняя в очереди на учет. Только на этот раз, в условиях войны с Ираном, кажется, что даже те, кто уже привык к подобному отношению, больше не готовы с этим мириться.

«Я профессор по временам бедствий и безработице», — говорит актриса Лимор Гольдштейн из театра «Бейт-Лесин». — «В период пандемии мы были первыми, кто закрылся, и последними, кто открылся… Мы не знали, что это были цветочки по сравнению с тем, что обрушилось на нас седьмого октября и продолжается до сих пор». За этой фразой стоит не только усталость, но и трезвое понимание системы: есть война, есть приоритеты, и культуры в них просто нет.

Это уже не история одних только актеров, а целой системы, которая на них опирается. «Не только перформеры — также звукооператоры, осветители, водители, продюсеры… десятки тысяч людей, которые сейчас не зарабатывают ни шекеля», — отмечает Йоав Донат из театра Беэр-Шевы. — «Нет никакой разницы — мы все опустились до нулевого дохода». Это не замедление. Это полная остановка. Месяц работы с десятками выступлений был стерт в одно мгновение.

Тем временем в залах царит тишина. «Удар по театру огромен», — говорит генеральный директор театра «Камери» Ифат Цахи-Кирэль. — «Чем дольше длится закрытие, тем сложнее и дороже обходится повторный запуск». Иными словами: даже когда война закончится, культура не просто вернется — ее нужно будет строить заново. Медленно, дорого, с гораздо меньшим запасом воздуха для дыхания.

И все же за кулисами не все замерло. Репетиции проходят, несмотря ни на что. «Как только Командование тыла дало разрешение, мы начали проводить репетиции двух спектаклей, которые должны выйти сразу после возвращения к деятельности: «Зимние похороны» и «Напарница»», — поясняет Ифат Цахи-Кирэль.

В частном секторе также пытаются поддерживать творческий пульс, несмотря на неопределенность. «Наше решение — готовить себя к следующему дню, поэтому мы продолжаем репетиции», — говорит Ади Беэри, генеральный директор театра ToMix.

Однако под этой упрямой деятельностью накапливается разочарование, которое уже трудно скрывать: «Я злюсь. Ощущение такое, что о культуре никто не говорит», — признается Ципи Пинес, генеральный директор «Бейт-Лесин». — «Ее отменили, как будто она находится вне круга войны. Наших работников не существует». Она добавляет: «Просто все прекратили и сказали: «справляйтесь сами». Нет никакого запасного плана, нет ответов».

Этот гнев опирается на цифры. Только в «Бейт-Лесин» речь идет о примерно 400 сотрудниках. В других театрах — еще сотни. А вместе — тысячи. В частной системе цифры становятся невообразимыми. В марте и апреле были отменены сотни спектаклей. «Есть постановки стоимостью в миллионы, и у них сейчас нет будущего. 100–150 человек сидят дома без зарплаты». И даже если завтра утром будет объявлено о «возвращении к рутине», этого не произойдет мгновенно: «Нам потребуется от месяца до двух, чтобы вернуться к обычной деятельности. Нельзя просто открыть дверь и начать».

Особо уязвимы фрилансеры — те, у кого нет системы, на которую можно опереться. Они живут от постановки к постановке, и когда работа прекращается, у них не остается никакой сети безопасности. «С месяца с 25 выступлениями мы скатились до нуля», — рассказывает Алон Азизи, бас-гитарист и контрабасист, работающий с «Камери», «Габимой», «Бейт-Лесин» и «Оркестром революции». — «Сейчас нет никакого дохода, он прервался в одночасье».

И все же, даже когда гаснут подмостки, творчество не останавливается. Оно меняет форму, а иногда вынуждено ждать. «Я использую время для своего личного музыкального творчества, которое случайно также связано с ситуацией», — говорит Азизи. — «Я уже много лет занимаюсь персидской музыкой. Инструментальный проект аранжировок для гитары и контрабаса, и проект под названием Hulaula с певицей Ади Кадуси. Но это то, что принесет деньги только в будущем».

Между ежедневным выживанием и необходимостью творить остается простое понимание того, почему все это важно: «Музыка и театр нужны для души. Нужно поддерживать их сейчас, чтобы они существовали и потом, в обычное время».

Это самый неудобный момент: культура — первое, от чего отказываются, и первое, чего не хватает, когда она исчезает. «Очень удручающе жить в мире без душевного благополучия», — говорит Гольдштейн. — «Сколько можно переключать каналы в Netflix?».

Проблема глубже, чем та или иная война. «К сожалению, даже в дни мира, процветания и спокойствия государство не понимает истинного значения и важности культуры вообще и театра в частности», — говорит драматург Орен Яакоби. — «Если в мирное время мы получаем мизерные бюджеты и нас нередко используют как врагов народа, то тем более в дни войны мы оказываемся отверженными и исключенными, не значась ни в каких приоритетах».

По его словам, ущерб выходит далеко за пределы сцены: «Театр — это не только актеры. Он приводит в движение целую экономику вокруг себя — рестораны, кафе, бизнес. Когда он простаивает — страдают все».

Яакоби, чья пьеса «Стеклянная стена» сейчас находится на стадии репетиций в «Бейт-Лесин», смотрит вперед почти с надеждой: «Если есть что-то, чему мы научились и из предыдущего раунда войны, и из пандемии, так это тому, что публика очень жаждет культуры… Я хочу верить, что и в этот раз очень быстро найдут способ открыть театр и дать людям это лекарство».

Наряду с надеждой звучит острая критика: «Закрытие театров — это замалчивание. Когда театр закрыт — наступает тишина. И в этой тишине мы все проигрываем». В конечном итоге, из всех голосов исходит одно и то же чувство: это уже не просто экономический кризис, а ощущение стирания. Целая отрасль чувствует себя прозрачной, неучтенной и оставленной за столом, где определяется ее будущее.

В рамках этой критики звучат призывы к правительству и министру культуры и спорта Мики Зоару. «Открытие театра — это долгий процесс, и я не уверен, что те, кто за нас отвечает, знают его так глубоко, как знаем мы», — говорит Моше Каптен, генеральный директор театра Хайфы. По его словам, ответственность лежит не только за настоящее, но и за завтрашний день: «Театр — это живой организм, на который влияют десятки параметров. Нужно изучить и понять его глубоко, чтобы в будущем, когда случается подобное, нам не приходилось снова сражаться и объяснять, чего требует от нас закрытие и повторное открытие».

Из министерства культуры и спорта сообщили: «Министерство работает с учреждениями культуры и ведет диалог на местах, чтобы оценить масштаб ущерба и адаптировать ответные меры. Параллельно ведутся дискуссии с министерством финансов для формирования плана, который даст комплексный ответ, включая вопрос компенсаций и подготовку к продолжению деятельности».

А пока люди театра ждут. Не только заработка, но и момента, когда они снова станут востребованными. И Гольдштейн, несмотря ни на что, пытается сохранять надежду: «Это закончится. И тогда мы набросимся на жизнь так, как умеем только мы». Потому что театр, как и сама жизнь, в конце концов всегда возвращается на сцену. Вопрос лишь в том, позаботится ли до тех пор кто-нибудь о том, чтобы было кому снова зажечь свет.