Возвращение к жизни: как израильские программы реабилитации спасают заключенных

Каждый раз, когда Эли (имя изменено, около 50 лет) выходил из тюрьмы, он знал, что это ненадолго. Иногда проходило всего два месяца до того, как он возвращался обратно, а в лучшем случае он держался год. Проведя в заключении в общей сложности 19 сроков, по его словам, «тюрьма стала для него домом».

Эли родился и вырос в мошаве на юге страны, в многодетной семье из десяти детей. К 13 годам его старшие братья уже были вовлечены в криминальную деятельность в регионе, и он пошел по их стопам. «В 13 лет я уже курил наркотики, — говорит он. — Не каннабис и не легкие наркотики, я начал прямо с героина».

В школе, рассказывает он, «моя фамилия шла впереди меня», и матери его одноклассников предпочитали, чтобы их дети с ним не играли. «На мне стояло клеймо. Я сказал: "Ну раз так, тогда ладно, пойду до конца"».

С этого момента путь продолжался десятилетиями: наркотики, преступления, тюремные заключения и освобождения, и так по кругу. «Сначала я хотел быть гангстером. Я сказал судье: "Тюрьма меня больше не пугает". Я и не думал, что когда-нибудь изменлюсь, — вспоминает он, — пока не попал на реабилитацию в иерусалимский хостел».

Каждый год из тюрем Израиля освобождаются около 6 000 заключенных, однако лишь около 4 000 из них встречаются с сотрудниками Управления по реабилитации заключенных (РША) в преддверии освобождения. «Остальные не заинтересованы в этом, и они не обязаны с нами встречаться», — объясняет генеральный директор управления Моше Рон Шукрон.

Экономика реабилитации

Однако интерес — это еще не билет внутрь. Обратившиеся проходят строгие оценочные тесты на соответствие и мотивацию, и в итоге лишь около 2 000 заключенных в год признаются подходящими для программы реабилитации. Программа заменяет последнюю треть тюремного срока по рекомендации управления и с одобрения комиссии по условно-досрочному освобождению.

«Есть много заключенных, которые говорят: "Дай мне треть [срока], я сделаю то-то и то-то", а все их желание — выйти из тюрьмы и продолжить по-своему, — говорит Шукрон. — Мы умеем это вычислять».

Управление управляет девятью хостелами, а также общественными программами лечения, дневными центрами, программами трудоустройства и надзора. «По последним измерениям, которые мы проводили, в отсутствие лечения и сопровождения 40% заключенных возвращаются в тюрьму, — говорит Шукрон. — Когда они попадают к нам, уровень рецидивов падает до 20%».

Рецидивизм, или склонность к повторным преступлениям, — это модель поведения, при которой освободившийся преступник возвращается к совершению уголовных преступлений. «Это чистая выгода для заключенного, его семьи, общества и его будущих жертв».

Разорвать межпоколенную передачу насилия

Коби (имя изменено, около 50 лет) попал в тюрьму в 20-летнем возрасте из-за насилия по отношению к своей партнерше. Во время отбывания срока у него завязались другие отношения, и у него родился сын. «Сегодня он уже подросток», — говорит он, и впервые за интервью, наполненное чувством вины, его глаза увлажняются слезами.

«Больше всего на свете в отцовстве я боялся того, что мой сын вырастет похожим на меня, что он станет жестоким мужчиной», — признается он. Когда люди спрашивают его, как он принимает решения, которые его сын принимает в подростковом возрасте, он отвечает: «Я каждый день смотрел в зеркало и видел монстра. Пока он не идет по моим стопам, пусть делает и будет то, что ему во благо. Всё приму».

Но в начале пути Коби был далек от роли присутствующего отца. Они с матерью ребенка расстались, и из тюрьмы он почти не видел сына. Завершив тюремный срок, он попал в хостел «Мафтехот» при управлении реабилитации — заведение для мужчин, осужденных за домашнее насилие.

«В отличие от тюрьмы, здесь мне не давали уклоняться, — говорит он. — Я осознал, что создаю для своего сына ровно ту же жизнь, что была у меня: отсутствующий отец и нестабильная мать. Сегодня я работаю над тем, чтобы остановить эту межпоколенную передачу. Я хочу для него другой жизни, чем моя».

«Освобожденные заключенные уверены, что они совершили сделку, что они собираются провести здесь время точно так же, как делали это в тюрьме», — с улыбкой говорит Хила Леви, директор многопрофильного центра «Мафтехот» по борьбе с домашним насилием.

Но дни, уточняет она, «насыщенные и долгие. Они обязаны просыпаться каждое утро, застилать постель, отправляться на работу, которую находят сами, готовить, убираться и проходить глубокую эмоциональную терапию в группах». В группах они учатся распознавать насильственные мысли и брать на себя ответственность. «Тот, кто будет бороться с системой и не захочет проходить процесс, вернется в тюрьму».

Хостел, изменивший маршрут

Эли, который уже не верил, что сможет жить иначе, также претерпел кардинальные изменения. «В тюрьме Управление по реабилитации заключенных было моим злейшим врагом, — говорит он. — Слухи об иерусалимском хостеле и о том, как там тяжело, ходили упорные. Я говорил: "Я туда не пойду"».

Но управление обусловило его реабилитацию прибытием в хостел, которого он боялся больше всего. «Сегодня я могу сказать, что именно здесь у меня началась жизнь. Всё мое восприятие изменилось».

«Я сталкивался с людьми, которые говорили мне: "Зачем ты возишься с заключенными? Пусть сидят в тюрьме всю свою жизнь", — говорит Шукрон. — Но заключенный — это не просто заключенный. Заключенный — это его жена, это его дети, это его среда обитания, это его будущие жертвы. Это работающий, приносящий пользу и вносящий вклад в государство гражданин».