«Ракета уничтожила всё»: деятели культуры о жизни под обстрелами
От певицы, чей дом был разрушен во второй раз, до актрисы, которую выставили из убежища; от видеоредактора, пережившей личную утрату, до режиссера, чья старая травма пробудилась. Семь деятелей культуры делятся болезненными монологами о столкновении личной трагедии с крахом индустрии.
Видео: Место падения, Тель-Авив, 28 февраля 2026 года / Йотам Ронен
В последние годы израильская индустрия культуры получала удар за ударом: от паралича времен коронавируса до потрясений, вызванных юридической реформой, и войны в Газе. Однако кампания против Ирана ощущается многими творцами как удар, от которого трудно оправиться. Для некоторых из них речь идет не только о потере заработка или отмене выступлений, но и о прямом попадании в их личный дом и душу. Семь деятелей искусства раскрывают в волнующих монологах тему утраты, травмы и жизни в тени реальности, обострившейся за пределами всякого воображения.
1. Молния, ударившая дважды
Тамар Белас, 30 лет, из Тель-Авива (родом из Иерусалима), певица, музыкант и продюсер фестивалей и культурных мероприятий
«В первый день предыдущего раунда против Ирана, 13 июня 2025 года, мои родители и моя сестра с зятем получили прямое попадание в свой дом в Тель-Авиве. Они потеряли жилье. В первый день нынешнего раунда, 28 февраля 2026 года, ракета упала на подъездную дорогу к моему дому в центре Тель-Авива — и полностью его разрушила. Это кажется чем-то личным. Я сказала папе, что, возможно, это генетическое. Очень маловероятно, что такое произойдет дважды. Я не верила, что это случается.
За два часа до падения ракеты мы с партнершей решили, что не можем оставаться в нашей квартире, и перешли в МАМАД (защищенную комнату) у ее родителей. А потом по телевизору я узнала дом соседей и поняла, что горит наше здание. Ракета упала прямо на дорогу у входа. Как только мы поняли, что попали в наш дом, мы вышли из МАМАДа и поехали туда. Была атмосфера конца света. Вся улица была усыпана стеклом. Люди плакали, кричали, бежали. Абсолютный хаос. Множество людей в форме заходили в каждый дом, чтобы проверить, можно ли спасти людей. Я смотрю на дом и вижу, как он горит, и я просто распадаюсь на части. И тут сирена. Мы заходим в убежище в этом районе и пытаемся понять, что происходит. Мы в шоке и возвращаемся к родителям партнерши».
«На следующее утро мы снова пришли в нашу квартиру. В целом, рабочий кабинет, гостиная и балкон, выходившие на дорогу, обрушились. Наш сосед снизу пытался спасти как можно больше вещей. Я осталась только в той одежде, что была на мне, а все остальное было уничтожено. У нас была большая коллекция пластинок, гитары, редкий уд, пианино и все звуковое оборудование — все ушло. В итоге нам не удалось ничего спасти — и я плакала.
Люди в мэрии и в налоговой службе (Мас Рехуш) были человечными, но решения налоговой службы тяжелые. Мы подали четыре иска по поводу содержимого моего бизнеса, студии, а моя партнерша — по поводу своего скутера, который был припаркован там, где упала ракета. Но мне кажется, что мне не собираются помогать с иском по оборудованию. Законы, установленные для налоговой службы как экономическое решение, не соответствуют тому, что теряет человек. Но наши друзья создали для нас штаб помощи и начали собирать вещи».
«Помимо удара по дому, война ударила по мне и в культурном центре, где я работаю. У нас отменили мероприятие на Пурим. Мои друзья должны были работать на фестивалях, и я знаю о душевной боли из-за того, что не состоялось. Я продвигаюсь с выпуском сингла после долгого перерыва, вызванного 7 октября. Я борюсь зубами, чтобы это произошло, на остатках сил.
Я очень люблю эту страну. Если бы я ее не любила, меня бы здесь не было. Как человек, работающий в сфере культуры много лет, я думаю, что культура — это первое, у чего государство отнимает средства. Мне жаль, потому что я очень верю в культуру. Это вещь сближающая. Со времен коронавируса и до войн я вижу, как сокращаются бюджеты. Это втягивает тебя в борьбу, когда ты не знаешь, будет ли у тебя как у фрилансера работа в ближайшие месяцы. Проекты, которые ты планировала, не случаются, потому что нет бюджета. Это порождает массу разочарования. Я и тот, кто должен меня представлять, министр культуры, не смотрим на вещи одинаково. Я считаю, что культура — это очень мощная сила, и к ней нужно относиться с уважением и делать все возможное, чтобы сохранить и приумножить ее».
2. «Я думала, что Мишель похоронена под обломками. Только в пять утра я поняла, что она — то самое тело»
Габи Шихор, видеоредактор, 50 лет, работала над программой расследований «Увда» на «Кешет 12», документальным сериалом «Хирурги» на «Кан 11» и «Делом нефтяного инъектора» на «HOT 8»
«Моя мама Рахель и ее сиделка Мишель жили в квартире без МАМАДа и в здании без убежища в центре Тель-Авива. Единственное убежище находится через два здания оттуда. Моей маме 90 лет, она пользуется ходунками, поэтому было ясно, что при сирене она не может бежать, и я всегда говорила Мишель: "Просто иди в убежище через два здания". 28 февраля, я не знаю почему, Мишель не пошла. Моя мама в это время уже была в постели. Мишель, по всей видимости, пошла в место, которое мы определили как относительно безопасное — коридор без окон, но это ее не защитило.
Я в это время была в МАМАДе у друга и услышала взрыв, который, по моему мнению, слышал весь город. А потом я начала видеть сообщения в группе WhatsApp дома моей мамы: "Ты в порядке? Что происходит?". Я спросила: "Что с мамой? Что с Мишель?". Никто не ответил. Позже я поняла, что все были в том убежище и так спаслись. Потом я включила телевизор и вижу дом моей мамы. Так я узнала, что ракета попала в дорогу прямо перед зданием. Я начала звонить в полицию и в МАДА, пытаясь получить информацию, и параллельно выехала в сторону дома, при этом все время звучат сирены. В какой-то момент полицейские говорят мне: "Оставь это, не ходи туда, иди прямо в больницу"».
«Моя мама попала в "Ихилов", но Мишель — нет. Я начала за нее беспокоиться. В "Тель ха-Шомер" ее тоже не было. В СМИ говорили, что есть тело женщины, но я не осознавала, что это она. Я думала, что она похоронена под обломками, и была буквально одержима попытками связаться со спасательной службой. Это был очень тяжелый процесс, пока в четыре-пять часов утра я не поняла, что Мишель — это то самое тело. Мишель была ангелом, у меня нет слов, чтобы описать ее щедрость и доброту. В ту ночь моя мама была очень эмоциональной, дрожала, но, к удивлению, выглядела вполне нормально. Странным образом, до сегодняшнего дня мне никто официально не сообщил.
Есть очень много людей без защищенных пространств, среди них люди с ограниченными возможностями передвижения и пожилые. В первом раунде с Ираном я позвонила в мэрию, пыталась понять, какое решение может предложить государство — и решения нет. Это действительно непостижимо. В предыдущем раунде моя мама несколько ночей спала на полу в муниципальном убежище, а потом я нашла им субаренду в Модиине. Затем, буквально за два месяца до катастрофы, я искала ей квартиру с МАМАДом и лифтом. Вопрос МАМАДа лишал меня сна. Я нашла им субаренду, они должны были переехать туда на следующий день после начала войны».
«Количество бюрократии безумное. Нам предстоит борьба с налоговой службой. Мне нужно перевезти маму из субаренды в постоянную квартиру. Внутри этого события не было никаких объективных шансов, что я смогу работать. Я была в середине проекта, который начала до войны с Ираном, с истерическим дедлайном на начало апреля — монтаж пилота сериала для корпорации ("Кан") о завещаниях. Очень мрачно. Конечно, я остановила всю работу.
В целом состояние нашей индустрии не очень. Есть заморозки проектов. Бюджеты очень сильно упали. Все в каком-то режиме ожидания, ждут, какими будут прихоти правительства. Знаете, с законом о связи Кари и угрозами в адрес корпорации ("Кан"). Так что ситуация в последний год вообще очень жесткая. Работы нет в том объеме, что была. Сейчас это обострилось.
Я постоянно обнаруживаю, насколько наше положение тяжелое. Я бы не смогла сделать это без армии подруг, это действительно вторая семья. Каждая взяла на себя роль. Они просто окружили меня в первые дни, от стирки до поиска квартиры и борьбы с налоговой службой. Я не знаю, как человек должен делать это в одиночку, одновременно заботясь о своей матери и пытаясь оправиться от этой катастрофы, пока война продолжается».
3. «Меня вышвырнули из убежища»
Майя Маджар, актриса, 46 лет, играла в спектаклях «Габимы» «Присцилла, королева пустыни», «Кавказский меловой круг», «Верь, придет день», «Казаблан», «Примечание на полях» и «Дорожные знаки», а также снималась в сериале «Дочь полицейского»
«Я почувствовала взрыв внутренними органами. Это было что-то, чего я никогда в жизни не слышала. Я была с двумя дочерьми в убежище в центре Тель-Авива в высотке рядом с нашим домом, на три этажа под землей, и все равно взрыв сотряс все здание. А потом сработала пожарная сигнализация. Тогда я сразу поняла, что в здании дым, и это было очень пугающе. Но я не представляла, насколько это было близко к нам. Только после того, как все начали присылать мне сообщения, и мой бывший муж позвонил и сказал, что это выглядит как попадание прямо рядом с нашим домом, я поняла масштаб дела.
У нас в доме нет ни убежища, ни защищенного пространства. Знаете, сейчас есть вся эта тема с людьми, которые не пускают других людей в свои убежища? Так вот, еще в прошлую войну против Ирана, в июне прошлого года, владельцу высотки рядом с нами очень не нравилось, что из района приходят в это убежище. За неимением выбора он открыл перед нами убежище, потому что ему запрещено его закрывать, и это незаконно.
И в этот раз мы чувствовали, что он не хочет, чтобы мы входили. Он кривился, и было неприятно. После падения ракеты я и мои дочери остались внутри убежища, и человек, представившийся управляющим здания, просто вышвырнул нас оттуда! Он орал на нас! Сказал мне: "Убирайся отсюда, здание под угрозой обрушения". Я сказала ему: "Послушай, это единственное безопасное место, которое знают мои дочери, ты забираешь у них самое безопасное, что у них сейчас есть". Он потребовал, чтобы мы нашли другое убежище».
«Тогда мы забрали все свои пожитки, и мои дочери пережили тяжелейшую травму, потому что мы вышли прямо в ад, в тяжелую войну, в хаос. Снаружи мы видели разбитые стекла, мигалки полиции, машин скорой помощи и пожарных. Через две минуты после того, как я начала искать новое убежище, снова началась тревога. Тогда я сказала: "Мне все равно, я возвращаюсь в высотку и захожу в убежище, чтобы защититься от ракет". Мы спустились туда многими жителями района. Здание высотки не рухнуло и стоит по сей день. То есть управляющий здания просто выставил нас оттуда, ему мозолило глаза, что я там с матрасами и с дочерьми. К сожалению, не было никакой взаимной выручки.
Война с Ираном остановила более 20 спектаклей, в которых я играю как наемная актриса в "Габиме", таких как "Казаблан", "Присцилла", "Примечание на полях" и "Кавказский меловой круг", и еще около 20 утренних спектаклей, в которых я играю как независимая актриса. Март должен был стать моим самым прибыльным месяцем. У меня нет никаких претензий к театру, в котором я играю, а только к государству, которое должно компенсировать нам отмененные спектакли. Я не слышала ни о какой правительственной схеме помощи для нас. Даже в операции "Им коль лави" я не получила никакой компенсации за свою независимую часть, у меня тогда было 16 детских спектаклей, которые были отменены. Нам измотали жизнь.
Я нахожусь в состоянии экономического краха, потому что мой бывший муж тоже актер. Ему тоже не платят. Я не буду требовать от бывшего мужа выплаты алиментов, он независимый работник и сейчас безработный, не получает ни шекеля. Так что еще один источник дохода у меня отнят. Арендная плата, конечно, не снизилась ни на йоту даже после того, как меня эвакуировали из квартиры в альтернативное жилье. Это очень тяжело. Я с двумя дочерьми. Это проблематично».
4. «Я видел в налоговой службе безумие, хаос и крики»
Инон Цафрир, актер и режиссер, 58 лет, основатель и художественный руководитель группы «Орто-Да», создал и поставил, среди прочего, израильское произведение «Камни», посвященное увековечиванию памяти Холокоста, и произведение «Метр-Рабин»
«Мой дом находится в центре Тель-Авива. 28 февраля попадание было примерно в 200 метрах от моего дома. Почти все окна в доме вылетели внутрь. Мэрия определяет дом как непригодный для проживания. Мне повезло, что меня там случайно не было, потому что мой брат попросил меня зайти к нему, а я обычно к нему не хожу. В моем доме нет убежища, и можно зайти в другое, но оно далеко, поэтому иногда я остаюсь просто в подъезде. Так что мне повезло.
В ноябре в министерстве культуры сокращают поддержку на 25 процентов на 2025 год из-за войны и общего сокращения, и сообщают об этом только в конце года, и я вынужден сократить зарплату на две трети, чтобы выжить и продолжать творить. Мы с еще пятью актерами надеемся попасть в феврале на очень престижный фестиваль в Индии с моим международным спектаклем "Камни", спектаклем, который рассказывает историю Холокоста и создания государства. Этот фестиваль два года пытается пригласить нас. Но министерство иностранных дел не находит бюджета и не может оплатить нам шесть авиабилетов на фестиваль, и все срывается. Почему, когда я пытаюсь заниматься хорошим сионизмом и выехать со спектаклем, который рассказывает миру историю Холокоста и создания государства, я не нужен государству? Почему не находят немного денег на несколько авиабилетов в Индию, особенно когда имидж Израиля в мире так плох?»
«Сейчас у нас работают над премьерой спектакля "За тобой" с Даниэлем Зафрани и Ифат Зандани Цафрир, создателями, которые работают над ним с нулевым бюджетом из-за сокращения и все же творят уже полгода. Премьера должна была быть в марте, и теперь и это отложено. Тем временем я оказываюсь без дома, а декорации спектаклей хранятся в моей машине и в машине Даниэля Зафрани, потому что студия, в которой мы проводим репетиции и можем хранить декорации, теперь используется как убежище».
«Так что же мне остается? Управлять театром за маленьким столом в отеле, который мне пока предоставили. Театр, которому негде проводить репетиции. Еще со времен коронавируса пострадала вся наша работа за границей, а потом начались войны. Но мы стараемся, чтобы наша совесть была направлена к свету, чтобы тени — зло, несправедливость, мошенники и грабители — падали позади нас, и мы могли продолжать идти к свету, двигаться вперед и пытаться снова достучаться до зрителя. Я держу лицо по направлению к солнцу. Когда я пришел в офисы налоговой службы (Мас Рехуш), я увидел безумие, хаос и отсутствие внимания с их стороны, а также неопределенность тех, кто туда приходит. Там была ужасная атмосфера, крики друг на друга, три клерка на 100 человек. Все время бегают по сиренам. А я зашел в налоговую службу с укулеле и устроил там настоящее веселье. Я пел там "MY WAY" Фрэнка Синатры, которая включает строчку "And now the end is near", потому что я оптимист, говорю спасибо за то, что есть».
5. «Война с Ираном всколыхнула во мне травмы службы в Ливане»
Матан Гуггенхайм, режиссер и создатель, 49 лет, снял, среди прочего, фильмы «Парадайз Круз» и «Стремление к жизни», который был номинирован на 11 премий «Офир»
«В воскресенье (15 марта) ракета попала в середину дороги рядом с моим домом на юге Тель-Авива. Это выглядело как провал в почве, просто дыра посреди перекрестка. Были повреждения от взрывной волны, все мои окна разбились. Когда было предупреждение, я пил кофе, а при сирене перешел в убежище в районе и не был дома. Сюда прибыли десятки, если не сотни сотрудников спасательных служб. Это немного напомнило мне сцену из триллера, где герой приходит и обнаруживает, что его дом уничтожен. К счастью, мой дом не был уничтожен, но разбилось много окон.
После падения ракеты, как кинематографист, я начал делать некий дубль этой ситуации. Как и многие люди в этой стране, я переполнен травматическими военными и другими событиями. Это всегда как-то меня оплодотворяет. В основном я был в восторге, как бы ужасно это ни звучало, от стекол, которые разбились очень интересным и красивым образом. Поэтому я решил снять это для видеороликов и сфотографироваться через это.
Эта война поднимает травматические события из моего прошлого. Моя служба в армии была одним большим травматическим событием, потому что там погибло очень много людей. Я служил в инженерной роте (Пальхахан) Нахаль, и мы были в Ливане еще до того, как вышли из него. И вот кажется, что мы туда возвращаемся, что меня совсем не радует. Мое подразделение попало в катастрофу вертолетов. Я один из тех, кто там не погиб, но я знал примерно треть погибшего подразделения. Это очень серьезная веха. Когда я стал кинематографистом, первый фильм, который я снял, "Парадайз Круз", касался моей службы в армии, всего того, что называется израильским институтом памяти, и в нем много критики по этому поводу. Я был фанатичным боевым солдатом, но когда закончил службу, буквально сбежал от любой связи с армией. У меня возник жесткий антагонизм. После каждого ребенка, рожденного в семье, надеются: "Он уже не будет в армии". И вот мой племянник уже вот-вот получил повестку. Кто бы мог поверить, что это будет продолжаться? Это невероятно, это просто круг смерти, круг ужаса, из которого невозможно выйти, который продолжается без конца. Это то, что удручает».
«Эта война всколыхнула во мне и период терактов, когда здесь взрывались автобусы. Об этом я тоже снял фильм в свое время, "Сверчки". Это очень напоминает мне то время, когда ты точно знал, что что-то произойдет, но не знал, где, когда и как — и вот это вдруг входит в твою жизнь. Теракты тоже вошли в жизнь в той или иной форме, будь то люди, которых я знал, или теракты, в которых я чуть не оказался.
Прошлым летом я снимал фильм со своей партнершей Марлин Вениг. Мы работали над фильмом уже много лет. В фильме есть героиня, которая происходит из ультраортодоксальной общины, и она немного аутсайдер. Центральное событие — то, что она водит грузовик. Через поездку мы знакомимся с ее жизнью и ее очень уникальной предысторией. Как она вообще стала водителем грузовика, оставаясь при этом ультраортодоксальной, здесь есть какое-то очень интересное сочетание. Во время войны с Ираном мы снимали дополнительные дни в разгар ракетного хаоса. У нас были сирены, и мы бежали в МАМАД. Мы должны были снимать в воскресенье в течение целого дня поездки грузовика по всей стране с дроном. Но сейчас невозможно поднять дрон из-за помех GPS, есть опасность, что они во что-то врежутся».
6. «Я злюсь на нормализацию, как будто это нормальная жизнь»
Мультидисциплинарная художница Мерав Шин Бен-Алон, 60 лет, занимается живописью, рисунком, письмом и инсталляцией, выставлялась на выставках в музеях Израиля, Германии, Англии и Японии, выпустила книгу «Пять ног»
«Кассетная бомба упала на этой неделе в нашем дворе в Тель-Авиве. Был нанесен ущерб другим квартирам, двое соседей были в "Ихилов", очень напуганные. Моя квартира не пострадала. Но я в тяжелой травме. Мы как будто в порядке, я не пострадала физически, все органы на месте, но душа не совсем. Этот шум разрушает и расшатывает. Я уже два с половиной года не сплю. Сначала ты мобилизуешь первичные ресурсы, которые у тебя есть, и ты как бы цепляешься за то, что есть. Что-то пошатнулось. Ощущение, что ты должна продолжать функционировать, как будто ничего не произошло, становится все более и более возмутительным, потому что ресурсы заканчиваются».
«В первую неделю войны я еще работала над подачей заявок на различные проекты, сначала все продолжалось как обычно, то есть не было откладывания дел, и я продолжала работать над всем, над чем мне нужно было работать, без изменений. Но я впала в стресс. Сейчас уже наступило истощение другого рода. Ты чувствуешь, что запас твоих ресурсов исчерпан. Я отменила семинар, который должен был состояться на этой неделе. Семинар, который я провожу каждую войну. Я просто почувствовала утром после того, как упала кассетная бомба, что нет шансов, что это произойдет. Это как будто невозможно. Я не могу на самом деле поднять это внутри себя, а также чувствую, что ситуация ненормальная. Нельзя вести себя так, будто все как обычно. Также в конце месяца у меня должна была открыться персональная выставка в галерее в Маалоте. Она, конечно, отложена. Как независимый работник я также работаю ментором, так что понятно, что встречи отменяются. Понятно, что за все это нет компенсации. Я не хожу в студию, я больше нахожусь дома с моим партнером, мы проводим время вместе, что приятно, знаете ли».
«Ощущение такое, что мы изнашиваемся. Это самое трудное, что энергия уже уходит. Я уже гораздо более измотана и зла. Я злюсь на видимость нормализации этой жизни, как будто это нормальная жизнь. Поэтому я говорю: нет, эта жизнь ненормальна».
7. «Говорят "человек человеку волк" — а сейчас здесь стало даже хуже этого»
Актриса Эдна Балилиус, 47 лет, играла в сериалах «Сабри Маранан» на «Кешет 12» и в обновленном «Шехунат Хаим» на «Кан Хинухит», а также в спектаклях «Гиват Хальфон не отвечает» и «Йентл» в «Габиме» и «Лильсада» в Хайфском театре
«В начале войны, как только прозвучали первые сирены, я сбежала с мужем и детьми из Тель-Авива в Иерусалим. После того как ракета упала в центре Тель-Авива в первый вечер войны, нам начали поступать многочисленные звонки. Соседи напротив прислали мне видео из своей квартиры, когда они заходят и в процессе видео понимают, что произошло. То есть ты выходишь из дома, возвращаешься в него через 45 минут, и весь твой дом разбит, разрушен и раздавлен. У нас все проемы, двери и окна были выбиты и взорвались внутрь дома».
«Я думаю, что настоящая беда в этой ситуации заключается в том, что ты живешь в городе, который не дает тебе дышать. Если я сегодня ищу квартиру, цены взлетели до гигантских сумм, которые не связаны с реальностью и уж точно не связаны с людьми в моей сфере или в сфере моего мужа — это ресторанный бизнес, — которые пытаются выжить в этом безумном городе. Говорят "человек человеку волк" — а сейчас здесь стало даже хуже этого. Это действительно наказание сегодня — искать квартиру».
«Я вышла со спектаклем "Лильсада" в Хайфском театре два-три месяца назад, который поставил Моше Каптен на основе фильма Шеми Зархина. Конечно, все спектакли на ближайшее будущее отменились. Спектакли, в которых я играю в "Габиме", тоже отменились. Ты все время находишься в полном неведении. Нет прогноза окончания этой войны, и нет цели у этой войны. Может быть, это разовьется в еще более масштабную войну.
Как только начинается чрезвычайное положение, ничего нет. У тебя нет компенсаций за спектакли. Я не получаю сейчас никакой компенсации от государства. Мне грустно, что наша страна разваливается, что люди сжигают повестки в армию в то время, как 18-летние дети идут и сражаются за свою жизнь. Это место сейчас действительно вгоняет в депрессию».
