Невидимый фронт: как семьи резервистов переживают затяжную войну в Израиле
Спустя три года после начала войны семьи резервистов в Израиле сталкиваются с глубоким одиночеством, эмоциональным выгоранием детей и нехваткой повседневной поддержки со стороны общества.
В первую ночь войны Лихан Кхальфон не сомкнула глаз. Ее муж Ноам уже не был дома, и в Шило царила напряженная тишина. «Я смотрела в глазок, ходила между окнами и щелями. Я ужасно боялась, что и у нас арабы попытаются повторить то, что было в Газе», — рассказывает она.
Несколькими часами ранее она еще смеялась над ним. Ноам, повредивший ногу перед войной, начал собирать сумку. «Ну кто тебя возьмет с твоей ногой?» — сказала она ему. А затем пришло сообщение. Первый раз он вернулся домой, по точному подсчету Лихан, через три недели и двадцать четыре часа. «В первые недели он и не общался. Мы с трудом могли поговорить по телефону», — говорит она. «Каждый такой день, когда он не приезжает, ощущается как два года».
Только после примерно 150 дней резервной службы, в ходе трех дней проработки в подразделении, Ноам понял, в чем заключалась главная трудность многих бойцов, — и она не обязательно связана с жертвами на поле боя. «Я ожидал, что все будут говорить о моментах, когда они были ранены, но как раз это были не самые трудные моменты. Трудными моментами было уйти из дома», — говорит он.
Отсюда родилось и понимание, которое, по его словам, изменило подразделение: «Боец, стоящий перед тобой, — это не событие. Событие — это жена и дети, которые находятся дома, и именно там нужно делать акцент».
Подразделение стало уделять больше внимания семьям. Вне его, говорит Лихан, произошло как раз наоборот. «Сегодня люди уверены, что те, кто идет на резервную службу, делают это потому, что это выгодно им финансово. Никто не понимает, что есть люди, которые действительно продолжают ходить на резервную службу из идеалов».
В начале войны люди приносили еду, предлагали забрать детей из детского сада или спрашивали, как она справляется. Сегодня, по ее словам, это почти исчезло. «Даже от близких подруг уже нет того же интереса».
Дети с трудом возвращаются к рутине
Такое же выгорание ощущают и Нерия и Двир Коэн, жители Шило. Двир, терапевт, психотерапевт и педагогический консультант, вышел в Симхат Тору из синагоги прямо на резервную службу и оставался почти полгода подряд. Нерия, визажист и свадебный стилист, осталась с детьми и с работой, которую нельзя остановить, находясь на раннем сроке беременности.
Цена не заставила себя долго ждать и у детей. На родительском собрании учительница предложила проверить, нет ли у их дочери проблем с вниманием и концентрацией. «Я сказала ей: ты знаешь, что мы уже два месяца на резервной службе, и девочка тащит огромную нагрузку. А потом она говорит мне: вау, правда в том, что мы не подумали».
Младшей дочери было полтора года, когда Двир ушел на первый круг. «Внезапно он исчез для нее на полгода, а затем через несколько месяцев снова исчез на несколько месяцев», — говорит Нерия. Какое-то время дорога в детский сад превращалась в событие со слезами и криками. «Я думаю, что самая большая трудность резервной службы — это одиночество», — говорит она. «Ты чувствуешь, что тащишь всю тяжесть, а весь народ Израиля продолжает жить как обычно».
Проявления у детей и помощь фонда
И у семьи Кхальфон появились признаки. Старшая дочь перестала спать одна, младший сын с трудом засыпает, когда отца нет дома, а старший вернулся к привычке спать с пальцем во рту. «Они давно выставили нам красные флажки», — говорит Лихан. «Каждый раз мы думали, что сможем решить это сами, пока не поняли, что это гораздо глубже. Только сейчас, спустя три года, мы отправили их на терапию».
Хува Кляйнман, социальный работник с тридцатилетним стажем и заместитель генерального директора ассоциации «Фонд Шило», вновь и вновь сталкивается с этими явлениями. «Я действительно считаю, что самый большой кризис в стране — это кризис семей резервистов», — говорит она. «Мы не предполагали, что эта ситуация продлится так долго».
Сам «Фонд Шило» родился из травмы ребенка. Более двух лет назад Давид Рубин, житель Шило, репатриировавшийся из США, ехал со своим трехлетним сыном, когда террористы открыли по ним огонь. Рубин был ранен в ногу, а его сын — в голову. «Пуля, попавшая ему в голову, разминулась со стволом мозга на миллиметр», — рассказывает он.
«Я понял, что должен что-то с этим сделать», — вспоминает Давид Рубин о том, как его сын начал разыгрывать теракт с помощью кукол после возвращения домой.
Более двух лет спустя организация работает с гораздо более широкой реальностью. По данным «Фонда Шило», за последний год более 4 000 детей получили эмоциональную терапию и поддержку через ассоциацию. У детей из семей резервистов, говорит Кляйнман, она видит регресс, проблемы со сном, тревожность и трудности с концентрацией. «Они действительно заняты моментом: что будет? Кто будет дома сегодня? Кто меня заберет?».
По ее словам, именно тот факт, что ситуация стала привычной, затрудняет осознание того, насколько она ненормальна. «Вам это уже кажется нормативным. Это не так».
У Нерии есть одна простая просьба: «Я была бы рада, если бы было больше признания, если бы действительно поняли эту вещь под названием «семьи призванных». Что переживает мужчина, что переживает женщина, что переживают дети». И о чем она просит на практике? «Поддержка в повседневной жизни».
Почти через три года после начала войны это, пожалуй, легче всего забыть: каждый раз, когда боец снова выходит за дверь, часть войны остается дома.
