Шира живет в спокойной Голландии, но ее мысли — в Израиле

Самые захватывающие новости здесь — это новое ограничение скорости. Скорая помощь и пожарная охрана прибыли в течение пяти минут. Полицейский перекрыл улицу, пожарные разгрузили оборудование и подняли лестницы, а парамедики ждали снаружи, готовые к любому сценарию. Пять минут спустя птенцы были спасены.

Так это бывает, когда ты живешь в сонном городке в Голландии: самые большие драмы здесь — это птенцы, чья мать бросила гнездо, человек, сообщающий о маленькой яме на дороге, или кот, застрявший на дереве.

Когда подруга рассказала мне об этом, мы посмеялись над невообразимым разрывом между тем, что происходит здесь, в Голландии, и тем, что происходит в Израиле. Мы смеялись, но внутри мы также плакали.

Чужому не понять — ты идешь по живописным улицам, здесь голландская весна, пробиваются тюльпаны, а самые захватывающие новости — это новое ограничение скорости по всему городу: 30 км/ч. Но голова? В Израиле.

Когда на этой неделе я рассказала родителю в школе, что моя семья в стране бегает из МАМАДа в убежище, школы закрыты, а небо перекрыто, он посмотрел мне прямо в глаза и наивно спросил: «Так почему же они не приедут в Голландию на машине или на поезде?» Пойди объясни.

Когда мы еще жили в Израиле, через несколько месяцев после 7 октября, в гости приехала пара друзей из США. Одной из первых вещей, которые они рассказали, было то, как тяжело им было в американском спокойствии переживать войну. «Вы не поймете», — сказали они. Я была в шоке. Мы жили с ракетами, сиренами и МАМАДами уже полгода, а вы рассказываете мне, как тяжело вам? Сегодня, два с половиной года спустя, я понимаю.

Когда я пишу друзьям и семье в страну из голландского спокойствия и спрашиваю, все ли у них в порядке, я сомневаюсь, что писать и как. Когда я спрашиваю, «держатся» ли они, я не уверена, что ожидаю услышать. А когда меня спрашивают «а как у вас», я понятия не имею, что отвечать.

Сегодня я понимаю, что значит выходить в еще один обычный день, в то время как мой настоящий дом, родители, братья и остальная семья находятся под иранской ракетной атакой. И пойди объясни голландским друзьям, которые деликатно пытаются спросить, в безопасности ли семья в Израиле, прежде чем перейти к разговору о местных выборах, касающихся таких «высоких» материй, как ремонт местной торговой пешеходной зоны. И пойди объясни самой себе, что ты чувствуешь во всем этом.

Два с половиной года войн: половина времени в стране, половина — в командировке от государства за границей. Мои дети — израильтяне. Они еще помнят 7 октября, но сейчас не сидят в МАМАДе. И хотя вокруг них, по всей видимости, рутина, они опасаются. Здесь не будет сирены, и здесь также нет убежищ. Они знают. Но воспоминания о том октябре не отпускают. Как и у всех нас. Когда я рассказала своему младшему сыну, что в Израиле снова война, он спросил меня: «Есть заложники?» Пойди объясни.

Пойди объясни самой себе, почему твоя семья там, перемещается между МАМАДом и убежищем и пытается жить в ненормальной реальности. Пойди объясни самой себе, что тебе нужно учиться, потому что ты решила использовать время в командировке, чтобы закончить вторую степень. Твоя диссертация не напишется сама собой, учебный год уже близится к завершению, а с ним и дедлайн. Ну и что, что ты решила писать об Европе и Ближнем Востоке именно сейчас, когда никто не знает, куда это идет и чем закончится? И пойди объясни, что у тебя нет желания читать академические статьи сейчас, когда ты занята прокруткой ленты с рецептами, которые можно приготовить за пять минут между пробежками в МАМАД.

Пойди объясни, что ты в Голландии, но на самом деле ты также в Израиле. В Израиле, но также в Голландии. Здесь, в городке, птенцов спасли за десять минут, и драма прошла. Хотелось бы, чтобы и у нас все было так просто.