Эшли Ваксман: «Я получала предложения войти в политику»
Эшли Ваксман-Бакши, известная бьюти-блогер и активистка, рассказала о своем возвращении к контенту после долгого перерыва, вызванного войной. Она поделилась опытом ведения разъяснительной работы и призналась, что всерьез задумывается о политической карьере.
В какой-то момент, примерно через год после начала войны, когда она занималась разъяснительной работой (хасбарой) с утра до ночи, Эшли Ваксман-Бакши откликнулась на просьбу своих давних подписчиц и выложила в сеть видео, посвященное бьюти-тематике.
«Мои израильские подписчицы очень жаждали легкого контента. Другие инфлюенсеры вокруг меня уже полностью вернулись к публикации такого контента, но я не могла. Я чувствовала, что это неуместно, нечувствительно и оторвано от реальности. Не каждая инфлюенсер была на передовой разъяснительной работы, как я. Я взяла это на себя с начала войны и чувствовала, что еще не могу вернуться к своей жизни, что обязана продолжать бороться. Но подписчицы попросили, поэтому я выложила на YouTube видео, где я разговариваю и крашусь».
И ты обнаружила, что это, наоборот, облегчает твое состояние? Что ты получаешь от этого удовольствие?
«Нет. И в комментариях мне тоже писали, что видно, что это идет не от сердца. По мне было заметно, что я не хочу этого делать. Поэтому я не стала продолжать».
Годом ранее, 7 октября, Ваксман-Бакши (40 лет) собиралась запустить новые продукты для частного бренда косметики, который она создала и который кормил ее последнее десятилетие.
«В субботу вечером я отправила письмо на фабрику в Корее и сказала, что мы останавливаем производство. Я не верила, что война продлится дольше двух месяцев. Через полгода я официально сообщила им, что выхожу из проекта».
Навсегда?
«У меня не было никаких прогнозов, когда я вернусь в бьюти-сферу, если вообще вернусь. Я полностью забросила эту область и знала, что в любом случае мне потребуется много времени, чтобы восстановить страницы и вернуть подписчиков. Глубоко в душе я не знала, захочу ли возвращаться. Я чувствовала, что, возможно, жизнь направит меня в другое русло».
И вот, прошло еще два года, и хотя жизнь действительно направила ее в другое русло, Ваксман-Бакши готова совершить камбэк. В последние недели она запустила несколько спонсируемых кампаний, опубликовала новый бьюти-контент, вернулась в свое агентство и начала поиск новых клиентов и сотрудничеств.
«Это смешно, как будто я вернулась на десять лет назад. До войны мне не нужен был агент, все обращались ко мне. Теперь снова я та, кто обращается».
А какие отзывы ты получаешь?
«Две недели назад я обратилась к пиарщице косметической компании, с которой много работала и с которой не общалась три года. Я сказала ей, что если у нее есть запуски или предложения, пусть знает, что я вернулась. Она ответила: "Вау, как здорово, знай, Эшли, до сих пор нет никого лучше тебя, нет никого, с кем так приятно работать и кто делает контент так, как ты". Я получаю такую же реакцию от всех».
Ты боялась, что тебя заменят?
«Мне было ясно, что кто-то займет мое место, и я была очень удивлена, увидев, что за последние три года не было ни одного бьюти-блогера, который бы особенно выделился. Это радует меня, я оставила вакуум, и я могу вернуться и заполнить его».
Две шляпы
Это не первый резкий переход между мирами для нее. С резюме, включающим создание произраильской организации в канадском университете, где она училась, репатриацию в Израиль из сионистских побуждений, степень магистра по управлению и борьбе с террором и работу в Министерстве обороны, Ваксман-Бакши совершила резкий поворот, когда 14 лет назад открыла YouTube-канал, посвященный макияжу.
«Я планировала остаться в сфере безопасности или развиваться в дипломатии, мечтала стать послом в ООН. Все, кто знал меня в тот период, не понимали, при чем тут макияж на YouTube. А потом наоборот, во время войны, когда я начала заниматься разъяснительной работой в сети, люди говорили: "При чем тут разъяснительная работа, ты же помада". У меня всегда есть эти две шляпы».
Действительно, очень разные шляпы.
«Я всегда знала, что когда-нибудь использую платформу, которую развила в сети, для разъяснительной работы, я была готова пожертвовать своим Instagram. Моя платформа, по сути, уже была готова к 7 октября, без того, чтобы мы знали, что нам понадобится что-то такого масштаба».
И тогда, когда нам понадобилось что-то такого масштаба, Ваксман-Бакши сразу поняла свою роль. С первого момента она забросила все свои дела, сосредоточилась на видео, которые свяжут мир с тем, что произошло и происходит в Израиле, и много рассказывала историю своей родственницы, наблюдательницы, которая была похищена, Агаам Бергер.
«Министерство иностранных дел поняло, что у них здесь есть актив: я говорю по-английски, у меня есть платформа, опыт в разъяснительной работе, и я член семьи похищенной. Они пригласили меня присоединиться к делегациям семей похищенных, и внезапно я обнаружила себя как канал связи».
Со временем она стала одной из самых узнаваемых инфлюенсеров, связанных с израильской разъяснительной работой, и дошла до ООН.
«Уже 9 октября я сказала своему пиарщику: "Слушай, поговорим, когда это закончится". Сначала мы сомневались, стоит ли делать пиар моей деятельности по разъяснительной работе, например, публиковать, когда я ходила выступать в ООН. Но я чувствовала, что это патетично и смешно, я сказала: "Ни за что, я не делаю пиар себе на спине похищенных"».
Каковы были последствия в экономическом плане?
«Я отложила все в сторону. Я вообще не делала сотрудничеств. Я потеряла на своей странице в Instagram 25 тысяч подписчиков. У меня не было дохода почти два года. У меня были небольшие продажи моего бренда, но недостаточно, чтобы прожить. В какой-то момент я начала работать с еврейскими организациями и проводила лекции за границей, но это нельзя сравнить с доходом, который у меня был раньше. Я заработала, может быть, 10 000 шекелей за весь год. Мои доходы упали на 75-80% с начала войны».
Жестко.
«Мой муж продолжал работать все это время, и наше экономическое положение было достаточно хорошим, чтобы это выдержать. Через год это уже начало меня пугать. Были вещи, которые я хотела сделать или купить, и мне приходилось очень сильно ограничивать себя. Но у меня было достаточно уверенности в себе, и я знала, что найду выход».
Ты зарабатывала десятки или сотни тысяч шекелей в месяц. Ты не думала ни в какой момент: зачем я это делаю? Это выгодно мне?
«Пока были похищенные, нет. Моя идеология была настолько сильна. Когда война утихла и похищенные вернулись, я начала чувствовать, что хватит, я больше не могу нести эти убытки. И еще я внезапно снова почувствовала, что хочу быть успешной, зарабатывать деньги, вернуться к славе, к впечатлениям. Раньше меня приглашали на каждую неделю моды или на каждый запуск. Это весело, когда бренд отправляет тебя куда-то».
А сегодня уже нет?
«С 7 октября никто ко мне не обращался. А если обращались вначале, я отвечала: "Я не могу, поговорите со мной после того, как вернутся похищенные". Ты говоришь "нет" раз, два, и тогда перестают обращаться».
Один случай был исключением.
«Была компания нижнего белья, с которой я работала в прошлом, которая обратилась ко мне. Мне сказали: "Молодец за разъяснительную работу, мы видим, что ты не зарабатываешь деньги, и мы очень-очень хотим поддержать тебя и сделать с тобой кампанию, именно поэтому". Мне не подходило делать нижнее белье, когда моя двоюродная сестра в плену, но они настояли, что хотят поддержать меня, поэтому мы сняли видео, и они продвигали его только у себя. С моей точки зрения, у этого бренда есть хорошее место в моем сердце, потому что они заметили, когда мне нужна была помощь. Я надеялась, что увижу больше таких, но их не было».
Даже те, с кем ты работала раньше?
«Исчезли полностью. И люди, которые работают в этих компаниях, ставили лайки на мои видео и писали "молодец", я знаю, что они видели, что я делаю. Я не наивна, я понимаю, как работает бизнес-мир, и все же я хотела бы верить, что экстремальная ситуация, подобная той, что была в нашей стране 7 октября, заставит компании мобилизоваться для этого, а не только таким образом, который помогает им с точки зрения пиара. Не только жертвовать дезодоранты солдаткам на фронте и выкладывать это везде в сети».
Это разочаровало тебя?
«Очень».
Взгляд в будущее
Ваксман-Бакши полна решимости продолжать работать в двух разноцветных шляпах, которые она носит, хотя ей еще не ясно, как именно она это сделает.
«Я хочу делать пятьдесят на пятьдесят. Я пишу книгу об Израиле, я продолжаю работать с организациями за границей, я хочу посмотреть, что будет с выборами».
Ты могла бы зарабатывать только на разъяснительной работе?
«Можно жить с этого, доход приятный, хороший, не такой, как я зарабатывала раньше. Но даже если бы я зарабатывала достаточно хорошо на разъяснительной работе, я все равно бы совмещала контент лайфстайл, потому что я действительно очень это люблю».
По ее словам, занятие тяжелым контентом стоило ей и здоровья.
«С тех пор как началась война, моя семья и друзья говорили мне – в теплой и поддерживающей манере – что я плохо выгляжу. Что у меня появились морщины, что я выгляжу грустной, что я не выгляжу как я. А сейчас, когда я вернулась к созданию веселого контента, мне внезапно говорят: "Вау, ты хорошо выглядишь, что ты сделала?"».
Как ты это объясняешь?
«Потому что я счастлива. Я упала со 100–200 тысяч просмотров на видео до 8 000–10 000 просмотров, но я счастлива. Я чувствую, что говорю со своим настоящим сообществом, которое никогда меня не покидало. Я чувствую волнение начала, я не работаю на автомате».
А во время войны?
«Это был очень-очень тяжелый период. Вся страна в посттравме. Я не занималась спортом, не следила за здоровым питанием, меня ничего не интересовало. Я не могла распознать это тогда, но сегодня я могу сказать, что была в депрессии. Легитимно, вся страна была в такой же депрессии. А у меня было еще дополнительное бремя – похищенная двоюродная сестра».
Вы с Агаам близки?
«Сегодня очень, но раньше нет. Агаам намного моложе меня, но я обнаружила, что и она, и другие наблюдательницы буквально выросли на моих видео. Все похищенные были важны, но я чувствовала, что эти наблюдательницы стали для меня всем миром. Я чувствовала, что должна бороться за них, я чувствовала этот груз, я ложилась спать и только думала о них».
Это было за счет твоей семьи?
«Очень сильно. В 2024 году я была на 54 рейсах, я много была вне дома. Я объясняла своим детям, что мама сейчас как будто на резервистских сборах, что я должна летать по миру и помогать освобождать похищенных. Им было тяжело, но они также очень гордились мной. Когда их спрашивали, кем работает мама, они отвечали: "Мама работает над тем, чтобы вернуть похищенных". Я знаю, что подала своим детям личный пример, что есть ситуации в жизни, когда коллектив важнее индивидуума».
Мысли о политике
Когда известная личность с большой силой влияния, как у Ваксман-Бакши, начинает говорить о сионизме в таком высоком профиле, неудивительно, что слухи о входе в политическую систему начали появляться вокруг нее.
У тебя были мысли о политике?
«Были мысли еще до 7 октября. После того как началась война, я сказала, что точно да, что ясно, что все уходят домой после того, что произошло, что все начнется заново и это очень хорошая возможность для новых и молодых людей войти, я думала, что поднимется свежее и по-настоящему сионистское поколение. Но со временем я увидела, что не все уходят домой, и нет нового и свежего поколения. Тем временем я родила девочку, так что я не знаю».
Ты получала предложения присоединиться прямо к одной из партий?
«Да. Не что-то конкретное, но как будто много разговоров, интересно ли мне, или "давай встретимся", или "давай сделаем что-то вместе", всякое такое».
И ты думала об этом?
«Конечно, я постоянно думаю об этом, я жду, чтобы увидеть где. На личном уровне я не знаю, готова ли я к этому, и также я еще не нашла место, которое я чувствую как правильный дом для меня».
А как мечта? О чем бы ты мечтала?
«Как мечта – да, через годы, быть министром в сферах охраны окружающей среды, разъяснительной работы, туризма, может быть, образования. Я на самом деле не знаю, что делает в повседневной жизни министр, депутат Кнессета или гендиректор министерства, кто в конечном итоге влияет, кто определяет политику. Я хочу влиять, я хочу, чтобы здесь было хорошо, и я еще не знаю, какое место для меня самое правильное, чтобы это сделать, через политику или продолжать заниматься разъяснительной работой в сети».
Что насчет твоего имиджа? Бьюти и разъяснительная работа – это такие противоположные миры, ты не боишься, что если вернешься к тому, чтобы быть бьюти-блогером, это повредит твоему имиджу в разъяснительной работе?
«Нет. В бьюти-сфере уже невозможно повредить мое имя, я достаточно утвердилась. И то, что лучше всего работает в разъяснительной работе сегодня, – это когда обычный человек говорит о вещах. Быть министром разъяснительной работы – это не обязательно эффективнее, чем Эшли-визажист, которая делает видео в сети. С моей точки зрения, если кто-то видит мое видео и говорит: "Я недостаточно знаю об этом конфликте, я не принимаю сторону", – это моя победа. Сделать всех сторонниками Израиля в текущей ситуации мы не сможем».
Звучит так, будто ты все-таки знаешь, что хочешь делать.
«Каждый день я меняю свое мнение. В данный момент я не принимаю решений. Я люблю макияж, но не знаю, интересно ли мне до сих пор управлять брендом. Что мне нравилось в работе создателем контента – это возможности и впечатления, которых нет у каждого, и в разъяснительной работе тоже могут быть такие возможности, если бы бренды в стране только понимали это».
Что ты имеешь в виду?
«Восемь лет назад меня пригласили на запуск в Токио косметической компании, и я пришла на мероприятие с азиатскими инфлюенсерами. Я села рядом с кем-то в хиджабе и сказала ей: "Привет, меня зовут Эшли". Она была супер-милой, и я сказала себе: "О мой бог, мы говорим о макияже, и как здорово быть здесь", а потом я спрашиваю ее, откуда она, и она говорит мне: "Ливан". Я сказала ей: "А, мы соседи! Я из Израиля". Она ничего не сказала, просто встала и пересела. Тогда я поняла, что у меня есть роль помимо съемки макияжа. В течение этой делегации я завела дружбу с девушками из Малайзии, из Индонезии, из всяких недружественных стран, и мы снимали контент вместе, и я поняла, что это тоже очень важная разъяснительная работа. Я была бы очень рада, если бы бренды в стране понимали это и отправляли меня освещать новые духи, которые они запускают – когда они видят в этом также миссию разъяснительной работы».
И они этого не делают?
«Я могу понять это, да? В конечном итоге коммерческая компания – это не филантропия, она должна зарабатывать деньги. Но я ожидала бы, что больше брендов поймут, что стоит делать сотрудничества именно с такими людьми, как я, чтобы они могли посвятить больше времени разъяснительной работе. То есть, я ожидала бы, что они помогут мне зарабатывать, чтобы я могла освободиться и делать больше разъяснительной работы».
Новое счастье
Пять месяцев назад Ваксман-Бакши родила свою пятую дочь.
«Я всегда хотела пятого, я не чувствовала, что закончила, но мой муж действительно чувствовал, что он закончил, поэтому я поняла, что это неактуально. Это изменилось во время войны, пропорции в жизни внезапно изменились, и мы не думали об этом слишком много, и это случилось. Это было хорошо и радостно, и пока что это самое легкое родительство, которое у меня было. У меня было четверо детей за пять с половиной лет, у меня был дом, полный младенцев, внезапно у меня только одна. И у меня есть еще руки, дети 12 и 10 лет могут подержать на секунду или дать на секунду бутылочку, а я схожу на секунду в супермаркет. Это принесло много света после очень долгого периода депрессии».
Теперь можно официально сказать, что лавочка закрылась?
«Я уже поняла, что мне нельзя ничего говорить. После четвертого я пожертвовала всю одежду, отдала коляски, и пожалела об этом. Сейчас одежду, которая мала младенцу, я кладу в ящик».
Значит, ты снова стала счастливой? Ты снова можешь находить удовольствие в вещах?
«Мне 40 лет с пятым ребенком, и я никогда не была так счастлива. После всего, что мы пережили за последние три года, я умею ценить каждый хороший момент. То, что Агаам вернулась, – это для меня чудо».
И кажется, что ты также нашла смысл, который искала. Ты не только та, с помадой.
«Полностью. Мне всегда было важно, что скажут в моей эпитафии, когда я умру. Я не хочу быть из тех, о ком дети и муж говорят: "Мама, мы тебя очень любили". Это важно, но я хочу, чтобы также сказали: "Сколько она внесла в страну", "Сколько она повлияла на поколение", "Сколько она оставила после себя". Я хочу действительно оставить наследие».
