Обман террористов на скрытом маршруте и зачистка: «Мы прошли танк за танком, и они нас не видели»
В захватывающем путешествии к вершине Бофора бригадный генерал Ифтах Норкин раскрывает дерзкие маневры, которые сломили силы «Хезболлы» на пути к захвату крепости, возвышающейся над всем южным Ливаном. Дови Айхенвальд возвращается вместе с Роном Бен-Ишаем на гору, которая вновь обнажает великую упущенную возможность истории.
Момент перед катастрофой
Ровно через 44 года после того, как я впервые поднялся на Бофор в разгар Первой ливанской войны, я возвращаюсь к крепости, ее впечатляющим скалам и захватывающему дух виду на Литани, Салуки и Набатию. Напряженный и внимательный к каждому шороху, я ступаю по этой взрывоопасной земле во время хрупкого прекращения огня. Бофор — часть моей биографии, иногда подавляемая, а иногда возвращающаяся ко мне и напоминающая о себе уколом в сердце.
В Первую ливанскую войну я был призван на резервистскую службу офицером военной полиции. В июне 1982 года, по окончании 60 дней службы, я отправился с несколькими своими солдатами на экскурсию по «стране кедров». «Мы должны добраться до Бофора и увидеть оттуда Ливан и Израиль», — подгонял я их, когда мы поднимались к крепости крестоносцев, высота которой составляет 717 метров над уровнем моря. После того как мы восхитились пейзажем, напоминающим Швейцарию, я сфотографировался с двумя моими товарищами по резерву — старшим сержантом Йехошуа Задой и старшим сержантом Ицхаком Госом. Спустя около четырех месяцев, утром 11 ноября 1982 года, они погибли вместе с 74 другими солдатами под обломками здания правительства в городе Тир, где мы служили. Террорист-смертник взорвался в заминированном автомобиле у входа в здание, которое полностью рухнуло. Я был среди немногих выживших. Кто бы мог подумать, что 44 года спустя после той поездки я снова окажусь в секторе Бофора.
Угроза из окна в Метуле
За неделю до поездки я встретился с Эфраимом Снэ, который был командующим АОЛ (Зона безопасности в южном Ливане) в начале 80-х и хорошо знал южный Ливан и израильские связи с христианами в этом районе. Он написал новую книгу «От Сидона до Хермона» и попросил меня прочитать ее. «Мы ошиблись, когда доверились христианам и Баширу Жмайелю, мы не поняли карту и, по сути, потерпели неудачу в Ливане», — подытожил он. После встречи он прислал мне свою фотографию с Бофора с флагом Ливана, на котором были его подписи и подписи генерала Лахада, командующего АОЛ. «Однажды, когда вы захватите Бофор», — сказал он в 1980 году генералу Лахаду, когда крепость еще находилась под контролем ООП, — «это тот флаг, который я хотел бы видеть там развевающимся».
Снэ — поколение до меня. Когда я демобилизовался со срочной службы в 1978 году, он был командиром 669-го подразделения и жил с семьей в Метуле. «Каждое утро, когда я открывал окно в комнате моих дочерей, я видел Бофор. Годами он был символом постоянной угрозы нашему благополучию и существованию», — рассказывал он. Встреча со Снэ всего за неделю до моего визита на Бофор не показалась мне совпадением, а скорее частью того места, которое занимает эта крепость в израильской исторической перспективе — символ героизма, а также символ отступления.
Бофор содержит в себе так много слоев: Гони Херник — командир спецназа «Голани», погибший с пятью своими бойцами в бою за его захват в Первую ливанскую войну, сменив раненого Моше Каплинского; Менахем Бегин, который спрашивал, были ли у них пулеметы; Ариэль Шарон, который сказал, что в бою не было погибших; флаг Израиля, поднятый над Бофором при его захвате; солдаты, проводящие свою службу на укрепленном посту глубоко под землей; солдаты, сражающиеся в зоне безопасности, чтобы устранить угрозу над Метулой и «пальцем Галилеи», многие из которых заплатили за это своими жизнями; катастрофа вертолетов, в которой погибли 73 бойца по пути, в том числе на Бофор, что стало основой для создания организации «Четыре матери», требовавшей отступления из южного Ливана, пока это наконец не произошло.
Стратегическая господствующая точка
Когда Бофор снова вернулся в нашу жизнь, я хотел вернуться в ту древнюю крепость крестоносцев. Вокруг меня были попытки убедить отказаться от идеи: тебе 70 лет, успокойся, там опасно, район кишит террористами «Хезболлы» и дронами-камикадзе, зачем ты искушаешь смерть, но я настоял на том, чтобы быть там, и попросил своего друга Рона Бен-Ишая сопровождать меня. По пути, в четыре тридцать утра, дороги пусты, тишина вокруг излучает спокойствие и пастораль, несмотря на пророчества комментаторов о воинственных выходных с Ираном, я спросил Рона, что такое Бофор для него.
«Для Бофора у меня нет эмоциональной значимости, хотя я сопровождал Ариэля Шарона во всей Ливанской войне. Я там не воевал, я не был свидетелем боев на Бофоре, для меня это стратегическая господствующая точка. Послушай, даже ООП не укреплялась на самом Бофоре, а вне его. Пост и туннели были построены у его подножия. Бофор всегда охраняли. Как следует из названия, «Красивая крепость» (beaufort), это действительно красивая крепость, с которой открывается потрясающий вид. Я еду на наш визит очень заинтригованным, и прежде всего хочу услышать, как захватили Бофор, ведь «Хезболла» — это не ООП, и бой был очень сложным и трудным».
От Норкина я понимаю, что мы научились лучше защищаться от угрозы дронов, и действительно, число наших потерь значительно снизилось. Из услышанного я делаю вывод, что мы получили возможность редкого взгляда на карту будущих боевых действий, но Бофор — это не просто точка на карте. Переживания, травмы, душевные раны, семьи, потерявшие своих близких, все это сидит со мной в машине по пути к нему. Когда я рассказал генерал-майору (в отставке) Моше Каплинскому о своем визите на Бофор, он сразу сказал: «Я завидую тебе. Я бы очень-очень хотел попасть в крепость, но, к сожалению, мне как гражданскому лицу не разрешают подняться. Бофор — это кусок жизни для меня». У Каплинского, как и у многих других, есть свой Бофор. В отличие от рационального Рона, я переполнен эмоциями. Всю дорогу в моей голове крутится последняя фотография с двумя моими товарищами по резерву на Бофоре 1982 года. Мы все трое молоды, полны жизни и планов, не представляя себе ужасного события, которое уготовит нам судьба вскоре после этого. Я спросил себя, в чем источник моего стремления вернуться в это сложное место. Мне ясно, что речь не идет о закрытии круга. Круг для меня лишен двух моих друзей, и поэтому не может быть закрыт. Если я когда-нибудь смогу добраться до Тира, когда я возложу цветы на месте, где погибли мои друзья в теракте в правительственном здании, это будет закрытием круга.
«Я хочу бой без потерь»
Я не представлял, что когда-нибудь вернусь на Бофор, конечно, я не представлял себе путешествие, в котором нас сопровождает бригадный генерал Ифтах Норкин, командир 36-й дивизии, который руководил захватом Бофора в мае 2026 года. Сообщение от пресс-службы ЦАХАЛа я получил во время экскурсии на базе Рамон, в эскадрилье F16I, вместе с генерал-майором (в отставке) Амикамом Норкином, бывшим командующим ВВС. Удивленный, я спросил Амикама, есть ли у него связь с бригадным генералом Норкином, и он ответил с предельной естественностью: «Действительно, двоюродные братья». Его отец и отец Ифтаха — братья. Снова совпадение подняло голову.
37-летний командир эскадрильи рассказывает мне о ведении строя из десятков ударных самолетов в Иран почти каждый день и ночь, о преданности миссии, о чувстве долга, о долгих часах в воздухе и о сидении в узкой кабине (мне дали попробовать, и признаюсь, что сидение всего несколько минут далеко от комфортного). Вещи, которые я услышал от него и его подчиненных, наполнили меня силой и надеждой. С таким поколением никто нас не одолеет. Корни сионизма воплощены в генеалогическом древе Норкиных. Амикам, мошавник из Бейт-Шеарим в Изреельской долине, который учился в сельскохозяйственной школе в Нахалале, рассказывает мне о своем деде по материнской линии, который был одним из основателей Нахалаля, и о своем деде по отцовской линии, который был одним из основателей Ассоциации охранников вместе с Александром Зайдом. Он сам назван в честь двоюродного брата своего отца, погибшего от сирийской мины в 1966 году. Ифтах Норкин также родился в мошаве Бейт-Шеарим в январе 1981 года, примерно за полтора года до Ливанской войны.
Мы встречаемся на смотровой площадке Бния, на границе с Ливаном, и отправляемся в путь. Вместо того чтобы дышать пылью в открытых «Хаммерах», мы побаловали себя закрытыми автомобилями «Хайлюкс». В течение полутора часов мы проехали около пяти километров в зарослях. Мы продвигались медленно по извилистым тропам в густой растительности, и по мере того, как мы поднимались, пейзаж становился все более захватывающим. Запах войны все еще в воздухе. Мое воспоминание о поездке на Бофор — это асфальтированная дорога, которая вела меня и двух моих солдат из Ливана через Тир и Набатию. Пост Бофор тогда включал в себя большой комплекс укреплений и батальон, защищающий место. Сегодня там нет поста, террористы «Хезболлы» прячутся в туннелях, проложенных под землей, но каким-то образом я не чувствовал страха. Бригадный генерал Норкин излучал уверенность, распознавал каждую частицу движения в пространстве, знал рельеф местности в деталях, и все же мне казалось, что тишина вокруг нас напряжена. Бригадный генерал Норкин ведет машину, его взгляд постоянно изучает окружающую среду, объявляет о следующем повороте. Я поглощаю скалы, которые врезались в мою память, пейзаж, открывающийся на спокойно текущий Литани, напоминает мне Иордан. Природа, возможно, не меняется, но я уже не тот человек, которым был четыре десятилетия назад. Я прошел жизненный путь семьи, книг, воспоминаний, и, как и я, история не застыла во времени — она движется вместе с нами по изгибам жизни.
Впечатляющий офицер, Ифтах Норкин. Деловой и взвешенный, он описывает тщательное планирование операции «Вершины гор», которую он и его бойцы осуществили в мае этого года. Название взято из пророчества Исаии: «С множеством колесниц моих я взошел на высоту гор, на края Ливана». Несмотря на его просьбу упоминать его имя как можно меньше, невозможно игнорировать военные способности, мужество, креативность, хитрости и отвлекающие действия, которые он продемонстрировал, благодаря которым были проложены удивительные пути для прибытия сил к крепости, и очень впечатляющие достижения бойцов. Бригадный генерал Норкин вывел спецназ «Голани» к Калат-Нимрод, и там были построены модели боев за Бофор. «Я хочу бой без потерь», — повторял он солдатам и командирам, и было ясно, что он ссылается на Первую ливанскую войну и тяжелую цену, которую тогда заплатил спецназ. Сейчас, когда мы едем по тем же тропам, по которым шли бойцы, дорогам, которые командиры «Хезболлы» не могли себе представить, что по ним можно передвигаться, он восстанавливает в наших ушах захват заново. Я пытаюсь описать то, через что прошли здесь солдаты ЦАХАЛа, которые шли пешком по грязной земле, не зная, откуда выскочит террорист, который выпустит в них очереди, и говорю себе снова и снова, что это поколение героев.
Хитростями совершишь себе операцию
Мы стояли на вершине Бофора. Справа от меня Рон Бен-Ишай, слева от меня бригадный генерал Норкин и начальник штаба дивизии бригадный генерал Мордехай Кахана. Только когда находишься физически на местности, понимаешь чудесную и сложную работу, которую проделали там сражающиеся силы. Будь то строительство мостов, сложные отвлекающие маневры «Хезболлы» на особенно сложной местности или борьба с опасностью дронов. Когда я поделился своими размышлениями с бригадным генералом Норкином, он отрезал: «Я не занимаюсь почестями. Мы люди дела», и закрыл дискуссию.
«Хезболла», особенно после Второй ливанской войны и после отступления в 2000 году, организовалась так, чтобы ЦАХАЛ больше не пересекал Литани на север. Сейчас бригадный генерал Норкин объясняет, как они это сделали, несмотря ни на что. На первом этапе, рассказывает он, начали сражаться за деревню Тайбе, которая была важным примером, потому что она полностью контролировалась силами «Радван». Были очень тяжелые бои. Между севером Литани и хребтом Салуки — это своего рода ванна, в которой дивизия сражалась долгие месяцы. Бой «Голани» в зимнюю ночь, без воздушной поддержки, был предназначен для того, чтобы позволить 98-й дивизии спуститься к Литани и совершить налет на Бофор. После тяжелого боя командующий Северным округом Рафи Мило принимает гениальное решение остановить операцию, ввести также 36-ю дивизию и перепланировать. Было ясно, что необходимо захватить Бофор, угрожающий Метуле, и тогда начался этап подготовки условий. «Хезболла» — это партизанская организация, которая действует небольшими ячейками сбора информации и огня. Если работать неправильно, даже маленькая ячейка может остановить бригаду, объясняет бригадный генерал Норкин. Поэтому силы начали с очистки зарослей Литани от террористов, в основном на южном берегу. «Две недели мы работали, чтобы открыть совершенно новый маршрут в Вади-эль-Ман», — подчеркивает он. «Хезболла» не верила, что ЦАХАЛ сможет пересечь заросли в этой точке, поэтому они не подготовились должным образом. «Когда по нам стреляли со стороны Фаруна», — продолжает он, — «комбриг «Голани» предложил сделать обман, как будто мы идем к Салуки. Я взял 12-й батальон «Голани» и 7-ю бригаду, и в течение недели мы проложили скрытый маршрут. Мы прошли танк за танком, D9 за D9, без маршрута и без того, чтобы они нас видели. Утром танки были на Литани. Потребовалась неделя, чтобы прочесать весь Литани и очистить его от террористов. Я понимаю, что когда я строю маршрут сверху, они могут добраться до меня с флангов», — вспоминает он, — «и тогда спецназ «Голани» и «Эгоз» проводят необычную операцию, в которой погибают 20 террористов. Мне ясно, что целая дивизия, которая захватит два маршрута, — это слишком опасно, и я хочу, чтобы «Голани» захватили Бофор, и подчеркиваю, что это будет без потерь».
Сложная операция, трудно описать мужество, креативность и самоотдачу бойцов. Бригадный генерал Норкин описывает Рону и мне операцию так, как будто она произошла минуту назад, останавливается на девяти раненых и эвакуациях во время нее, вдается в детали попадания в машину в секторе Шакиф «Хезболлы». Рон, который знает каждое вади, задает вопросы, и Норкин терпеливо объясняет. Снова и снова из его слов всплывают героизм, дерзость, военная хитрость, с которыми он вел дивизию по пути, который был полной неожиданностью для врага. И я думаю про себя, что этот бой, эта операция, которая была поглощена общественным сознанием, потому что мы все были заняты в то время Ираном, еще будет изучаться как один из величайших боев в истории в военных школах мира.
Справиться с угрозой дронов
По пути на Бофор мы видели, как «Хезболла» готовилась к войне против нас, включая подземную инфраструктуру, о которой мы не знали. Мы едем и видим входы в туннели, которые были разбомблены ВВС и все еще существуют. Эта сеть туннелей вызывает разочарование. Я напоминаю себе, что это история и это сионизм. Деды Норкина приехали сюда, чтобы создать государство. ВВС, которые подготовил двоюродный брат Норкин, атакуют в Исфахане, молодой Норкин захватывает Бофор, и кто знает, что ляжет на плечи его детей. Сейчас он объясняет нам о дронах, которые изменили поле боя и его концепцию ведения войны. «Мы должны действовать так, чтобы не знали, где мы находимся, и одновременно оперативно организоваться, чтобы демонтировать угрозу», — говорит он. От Норкина я понимаю, что мы научились лучше защищаться от угрозы дронов, и действительно, число наших потерь значительно снизилось. Из услышанного я делаю вывод, что мы получили возможность редкого взгляда на карту будущих боевых действий. В прошлом это были придорожные фугасы, которые угрожали нам, а сейчас — дроны-камикадзе. С одной стороны, занимаются атомной бомбой, а с другой — дронами на металлической проволоке. Когда я думаю о своих внуках и правнуках, которым придется столкнуться с теми же опасностями, у меня нет одного острого и решительного вывода, кроме возвращения к факту, что семью моего отца забрали в Освенцим, потому что некому было их защитить и некому было бороться с нацистским злом.
Шломо Арци на повторе
Мы прощаемся с бригадным генералом Норкином и бригадным генералом Каханой, который делает почти три года резервистской службы подряд, и продолжаем с водителем, тоже резервистом, который возвращает нас к границе. Он рассказывает, что 7 октября он закончил курс спецназа «Голани» и как его и его друзей высадили в Эйн-ха-Шлоша, даже не понимая, что происходит вокруг. Только четыре дня спустя, когда открыли телефоны, осознали масштаб события. С тех пор до конца срочной службы он воевал в Газе, поднялся в Ливан, потом в Сирию и обратно в Газу. Когда демобилизовался, поехал в большое путешествие: четыре месяца в Южной Америке. В 22 года вернулся прямо в Ливан по приказу 8. Он не жалуется, говорит с гордостью о службе, но с нетерпением ждет своего первого учебного года на факультетах экономики и философии. Я слушаю, горжусь им, и в то же время обеспокоен. Его поколение пережило за последние три года вещи, которые трудно понять до конца. Я спросил его, что делать, когда воспоминания о войне всплывают, беспокоят и не отпускают, и он ответил: «Я слушаю Шломо Арци на повторе».
Офицер срочной службы в «Голани», служащий в Ливане, написал на исходе Девятого ава: «Я и мое подразделение уже 22 дня внутри, в Ливане, и выход только на далеком горизонте. Мы сидим на самой передовой линии, на расстоянии 15 км от границы, и продолжаем уничтожать инфраструктуру врага в секторе. И это очень нелегко. Батальон маневрирует непрерывно уже более четырех месяцев, и бойцы измотаны... физические условия очень сложные и тяжелое ментальное ощущение... С вершины Бофора я смотрю полными слез глазами на колонну машин ливанской армии. Когда мы проходили по Литани, я представлял мирный договор, народ Израиля, путешествующий по Литани и его окрестностям, кофейные тележки на каждом углу, семьи на пикниках, дети, карабкающиеся на высокие горы. Швейцария здесь, рядом с домом. Но да, мне кажется, что общественность немного забыла. Забыла, что война еще не закончилась, что все еще есть тысячи героических бойцов, которые продолжают сражаться в глубине территории врага в Газе и в Ливане, которых больше не интересует поверхностный и мелкий предвыборный ролик. Нас интересует вернуться домой в целости, нас интересует сохранить этот дар, который называется Государство Израиль, которое изнутри кажется таким само собой разумеющимся, но когда ты смотришь на него назад, из глубины Ливана, ты понимаешь, насколько оно чудо, которое может исчезнуть в любой момент. Поэтому именно сейчас помните нас, бойцов на фронте. Потому что отсюда, из Ливана, это действительно ясно, что у нас нет другой страны».
Слова офицера напомнили мне один из отрывков из книги «Если есть рай» Рона Лешема, которую я перечитывал всю ночь перед визитом. Бофор, который описал Лешем, который также был адаптирован в замечательный фильм «Бофор», рассказывает историю бойцов на посту в 1999-2000 годах. Бофор страха и ежедневного ужаса. И вот разговор между рассказчиком и его друзьями: «Так почему вы здесь?», — спросил я. Молчали. «Ответьте мне», — закричал я. «Государство предает нас», — Боаз взорвался, нервный, — «мы здесь, и никто другой не двигает задницей, чтобы достать радиаторы, когда мы замерзаем от холода, и никто не заботится о нас с поставками вовремя, и никто не утруждает себя принести нам воду, когда заканчиваются баки, и нам не останавливают попутки, когда мы стоим на перекрестке Кирьят-Шмона, так для кого мы это делаем? Нас уже не ценят в стране». Так что же изменилось на самом деле? — задался я вопросом. Не многое. Это я тот, кто изменился, я уже не тот резервист 27 лет. Каждый раз новое поколение несет ответственность и обязательство защищать дом. Не крепость — это история, история — о нас, народ, который посылает своих сыновей снова и снова в те же места, чтобы его дети могли жить здесь в безопасности.
Глаза южного Ливана
Стоя там, на Бофоре, потрясенные и полные восхищения от реконструкции боев, которые мы услышали, я посмотрел на скалистую крепость, которая по иронии судьбы, а может быть, даже немного цинично, была объявлена около двух недель назад ЮНЕСКО объектом всемирного наследия. Я думал о том, что мы стареем, а крепость остается точно такой же, какой я ее помню, стоит на своем месте, доминирует над топографией, и ее земля пропитана кровью. Когда смотрю оттуда на Метулу, чувствую дома израильтян как на ладони, и понимание того, насколько легко их убить, потрясает. Сейчас, с повторным захватом, в Метуле и Мисгав-Аме дышат иначе, и район стал немного безопаснее.
Когда мы смотрим на южный Ливан с Бофора, я вспоминаю, что в книге солдаты называли крепость «Глазами южного Ливана». Я думаю о вступительной фразе командира солдатам, перед первым рассветом в ливанском пейзаже, открывающемся им: «Если есть рай, то он выглядит так, если есть ад, то он чувствуется так. Пост Бофор». Сегодня поста уже нет, он был взорван перед нашим отступлением из Ливана и не был построен заново. Лешем описывает в книге операцию «Стены надежды», операцию по укреплению поста: «Десятки бетономешалок поднялись к посту, строительные подразделения возвели заборы, натянули огромные сети перед позициями — сети, прикосновение ракеты к которым инициирует механизм взрыва в полете, и взрыв произойдет в воздухе, на некотором расстоянии от земли, так что это уменьшит силу удара. Они возвели огромные бетонные стены, также установили секретные электронные средства подавления».
Я пытался представить груды бетона и закапывание у подножия Бофора, и одновременно, спустя годы, взрыв всего этого строительства. А сегодня, когда поста нет, что делать? Если мы останемся здесь, начнут ли снова строить проволочные сети? Тонны бетона снова будут вылиты в землю? Про себя я задаюсь вопросом, что произойдет, если нас заставят отступить с Бофора и «Хезболла» снова будет сидеть ближе всего к Метуле, и нашим правнукам тоже придется сражаться за Бофор. С высоты моих лет и опыта, я хочу надеяться, что ливанская армия действительно сможет навести хоть какой-то порядок в кровоточащей стране и в зарослях «Хезболлы», и бои за Бофор не повторятся. Снова. Мы должны быть сильными, отдается во мне голос Норкина по пути обратно, и вместе с ним картина колонны машин ливанской армии с машинами ООН, которую я видел с вершины Бофора. Я смотрел на нее полными слез глазами. Может быть, все-таки складывается какое-то соглашение с Ливаном. Когда мы проходили по Литани, я представлял этот мирный договор. Я мог видеть народ Израиля во множестве, путешествующий по Литани и его окрестностям, кофейные тележки на каждом углу, семьи на пикниках, дети, карабкающиеся на высокие горы и открывающиеся потрясающему пейзажу вокруг. Швейцария здесь, рядом с домом. Это выглядит так нормально и здраво. Может быть, все-таки здесь есть вариант рая? Какая упущенная возможность истории, говорю я Рону Бен-Ишаю, и мы оба киваем.
