Не нужно зажигать ради меня файер: первый погибший на стадионах уже не за горами | Колонка

«Здравствуйте, я тот самый болельщик, который погиб на футбольном матче. Как ваши дела? Я вышел перед игрой из дома, утром был с детьми в парке, может быть, пришел с другом на матч, может, поехал автостопом с соседом. У меня есть абонемент, может, получил билет от друга, я не помню, думаю, что последняя еда, которую я съел в жизни, была немного сухая сосиска. Я был в красной футболке с желтыми полосками и зеленой куртке, и к счастью, надел свои счастливые трусы. Это случилось вчера, или завтра, или через год, я не совсем помню, смерть иногда размывает время, но не место. Не делайте такие удивленные лица. Ведь вы знали, что это произойдет. Все вы знали. Надпись была не на стене. Она была в песнях, которые вы орали на разминке, в тех, где желали болезней и несчастных случаев. Просто вы не верили, что смерть действительно примет приглашение и явится. Она явилась, и она носит ваши цвета. Годами вы взращивали этого монстра. Вы называли это «страстью», вы называли это «безумием». Или самым страшным именем — «национализм». Когда вы зажигали огонь и дым душил легкие детей, вы говорили, что это «краски». И вот, кровь остыла на бетоне. Вдруг это уже не выглядит как красивая декорация ультрас, верно? Вы называли стадион «адом». В конце концов, ад просто распахнул свои ворота. Я? Я просто был первым в очереди. Так что, пожалуйста, не нужно зажигать ради меня файер. Похороны из лайков. Не приходите на мои похороны, нет нужды. Я уже вижу это: вереница машин с флагами, шарфы на могиле и какая-нибудь речь о «солдате, павшем на службе клуба». Какая служба? Какая война? Я умер из-за пластикового стула и оскорбительных песен. Не кладите мне шарф на гроб. Это то, что душило меня с самого начала. А потом минута искусственного молчания, во время которой полстадиона будет свистеть, и эй, даже назовут тренировочную базу команды, за которую я болел, моим именем. Мама, слышишь? Ты получила VIP-абонемент на лучшее место на стадионе! Так бывает, когда предпочитают почитать мертвого, чем исправлять живых. Ведь на моих похоронах вы будете плакать не обо мне, вы будете плакать о том, что следующая игра будет без зрителей. Вы сделаете «сториз» с поминальной свечой, чтобы получить лайки от фанатов соперника, которые скажут «уважение», в то время как в душе они празднуют на моей крови. Никто еще не побеждал во имя войны. В военных играх есть известное правило: единственный, кто выигрывает от нее — это торговец оружием. Проблема в том, что я часами не понимал, кто он в моей истории. Потому что все здесь наживаются за мой счет. Федерация зарабатывает на штрафах, команды зарабатывают на продаже абонементов наркоманам — простите, публике. Политики зарабатывают власть, фанатские организации зарабатывают на продаже средств любви. Так почему только я плачу наличными? Легкая рука на спусковом крючке и дубинке. Невозможно говорить о крови на бетоне, не говоря о синем цвете над ней. Надпись была там каждый раз, когда мы видели полицейских, входящих на трибуну как в отряд ликвидации, с глазами, пылающими ненавистью ко всем, кто носит шарф. Полицейское насилие стало неотъемлемой частью пользовательского опыта на стадионе. Бессмысленные толчки, лошади, топчущие плотную толпу, и дубинки, опускающиеся на головы без различия между хулиганом и ребенком на бар-мицве. Когда Государство Израиль относится к футбольным болельщикам как к потенциальным террористам, а не как к гражданам, не удивляйтесь, когда эта встреча заканчивается мешками для трупов. Это насилие не приходит предотвратить катастрофу, оно зачастую является ее ускорителем, искрой, которая поджигает бочку с порохом, на которой мы все сидим. Когда метафора становится трупом. Тот, кто чувствует запах смерти на футбольном стадионе, знает, что он не пахнет как в больницах. В нем нет стерильности. Он пахнет как сжатая смесь мокрой травы, дешевых сигарет и пота тысяч людей, которые в один момент превратились из попутчиков в соучастников преступления. Миф и его крушение. Десятилетиями нам продавали, что футбол — это «вопрос жизни и смерти». Мы приняли терминологию войны: «фронт», «битва», но в день, когда я упал бездыханным на трибуне, выяснилось, что футбол — это гораздо меньше, чем это, а жизнь — гораздо больше. Этот стадион, который мы называли «домом», превратился в кладбище. Игра жизни. И смерть. Не говорите «кучка». Это слово — убежище трусов. Это была не кучка, это была атмосфера. Это было электричество в воздухе, которое говорило, что все дозволено во имя любви к цвету, и это было системное презрение со стороны полиции и руководства клубов, которое говорило, что жизнь болельщика — это ничто. В конце концов, любовь и пренебрежение объединились в одну петлю виселицы. Игра, возможно, продолжится в следующую субботу. Игроки выйдут, публика будет петь. Но на одном стуле на трибуне останется пустота, которая будет смеяться нам всем в лицо. Ведь мы знали, что это произойдет. Мы были просто слишком заняты пением, чтобы остановить это вовремя. Только, пожалуйста, не нужно зажигать ради меня файер в память.»