Урок Нетаниягу от Орбана: опасность личной дипломатии
Поражение Виктора Орбана на выборах в Венгрии преподает Биньямину Нетаниягу важный урок: общество может объединиться против власти, уставшей от самой себя. Кроме того, это событие демонстрирует риски построения межгосударственных отношений исключительно на личной дружбе, а не на стратегическом партнерстве.
«Визит премьер-министра Нетаниягу в Будапешт в его первоначальном формате можно было описать известной дипломатической фразой: "Важность события заключается в самом факте его проведения". Четыре дня в столице Венгрии были почти полностью посвящены имиджевым целям. Два союзника по консервативному лагерю, Биньямин Нетаниягу и Виктор Орбан, провели церемонию, ставшую своего рода "тычком в глаз" Международному уголовному суду в Гааге — событие, которое не отменило ордера на арест Нетаниягу, но определенно направило сигнал: с одной стороны — суду в Гааге, а с другой — всему западному миру...»
«"Венгрия — первая страна, покидающая этот политический суд. Первая — и она не останется единственной, ведутся контакты с другими странами", — утверждали тогда люди Нетаниягу в беседах с журналистами. Более глубокая проверка показала, что желаемое выдавалось за действительное, и на данный момент других желающих выйти из Международного уголовного суда на горизонте не появилось».
«Для Биньямина Нетаниягу это имеет меньшее значение. Кто, как не он, знает, как управлять политико-пропагандистской кампанией. Кто, как не он, знает, что ценность поступка Орбана не ограничивалась самим фактом выхода из суда, а заключалась прежде всего в создании прецедента. Это был главный подарок Виктора Орбана Нетаниягу, но были и другие подарки».
«Весь имперский блеск, все возможные почести, впечатляющие церемонии, европейские декорации как из кино — всё это Орбан предоставил Нетаниягу, будто на дворе 2022 год, и всё, что произошло с Израилем и премьер-министром Израиля — волшебник Орбан сумел заставить исчезнуть на четыре дня визита, ограниченного по сути, но очень богатого по внешней видимости».
Этот текст был написан после четырех блестящих дней сказочного визита Нетаниягу в Венгрию Виктора Орбана в апреле 2025 года, ровно год назад. 12 апреля 2026 года это закончилось, и не факт, что когда-либо вернется.
Убедительная победа молодого и прагматичного конкурента Орбана, Петера Мадьяра, демонстрирует, насколько власть, кажущаяся отлаженной, богатой, непроницаемой и подкрепленной механизмами, может быстро износиться в тот момент, когда общественность объединяется вокруг чувства пресыщения. И тот, кто воспринимает венгерскую историю лишь как европейское дело, упускает более широкое политическое предупреждение.
Это также причина, по которой венгерская история так интересна Израилю. Не только потому, что Орбан был личным другом Нетаниягу, и не только потому, что Будапешт обеспечил премьер-министру европейские декорации в период, когда большая часть Европы от него отдалилась. Орбан был для Израиля гораздо большим: он был страховым полисом.
На протяжении многих лет, и с особой силой после 7 октября, Венгрия в Европейском союзе служила почти автоматическим правом вето каждый раз, когда предпринимались попытки сформулировать резкое решение против Израиля, продвинуть проблемные для него политические шаги или расширить санкции. Иногда было достаточно знания о том, что в Будапеште захлопнут дверь, чтобы смягчить формулировки, отложить действия или предотвратить консенсус.
Нетаниягу любил представлять это как доказательство своей способности прорвать изоляцию Израиля. На деле же это свидетельствовало в основном о том, что в Европе у него остался лишь один по-настоящему прочный якорь. И теперь этого якоря тоже нет.
Свели счеты с системой
Мадьяр победил не потому, что венгры проснулись однажды утром и решили стать брюссельскими либералами. Это ленивое прочтение карты и, прежде всего, неверное. Он победил, потому что спустя 16 лет венгерскому обществу опостылела власть, уставшая от самой себя — коррупция, стоимость жизни, деградирующие государственные услуги, система, которая всё больше напоминала закрытую сеть приближенных, и руководство, без конца говорившее о внешних врагах, в то время как сама страна застряла на месте.
Необычно высокая явка — почти 80%, самая высокая за десятилетия — стала индикатором того, что венгерская общественность увидела в этих выборах возможность не только сменить правительство, но и свести счеты с системой.
Орбан был повержен не идеей, которая больше него, а повседневной жизнью. Мадьяр, вышедший из системы, отлично это распознал. Он не пытался убедить венгров стыдиться своего национализма, а призывал перестать мириться с властью, которая говорит от имени нации, но пренебрегает государством. Это была его формула победы. Его преимущество заключалось именно в том, что он пришел не из старой либеральной оппозиции, а изнутри — как бывший член партии «Фидес», который умел говорить с правыми, но также убеждать избирателей, что механизм, который он знал изнутри, уже стал бременем для страны.
В этом смысле венгерская история является и более широким политическим уроком. Старый популистский режим может казаться абсолютно укрепленным — с лояльными СМИ, ослабленными институтами, глубокой сетью связей и лидером, годами культивировавшим имидж непобедимого — а затем в одночасье проиграть, когда общество решает, что стабильность превратилась в застой.
Поэтому падение Орбана беспокоит не только его бывших партнеров в Будапеште, но и его международный лагерь. Не зря в мире его поражение было воспринято и как удар по более широкой сети Трамп—Орбан—Путин.
В Белом доме в нем видели идеологического партнера и точку опоры на все более враждебном европейском континенте, и не скрывали своего желания, чтобы он уцелел. Вице-президент Вэнс оказал Орбану публичную поддержку, прибыв в Будапешт за несколько дней до голосования, а сам Трамп давно обозначил его как одного из своих естественных союзников в Европе.
В Москве также с тревогой следили за этой предвыборной кампанией. Ибо, хотя Орбан и не был посланником Кремля, он был европейским лидером, который предоставлял Путину нечто очень ценное — дестабилизацию изнутри. Ведь каждый раз, когда Евросоюз хотел говорить в один голос, Орбан заботился о том, чтобы напомнить: есть и другой голос.
В Израиле надеялись на его победу по более простой причине: удобство. Это был личный, идеологический и практический союз. В Иерусалиме почти не потрудились выстроить серьезные каналы связи с Мадьяром во время кампании. Нетаниягу даже направил послание поддержки на съезд правых сил, проходивший в Венгрии, и даже после поражения, в то время как министр иностранных дел Исраэль Кац и президент Ицхак Герцог поспешили опубликовать поздравления, канцелярия Нетаниягу молчала почти сутки — и само поздравление началось именно с жеста в адрес Орбана.
Этот разрыв также говорил кое-что о приоритетах в Иерусалиме. Это не просто тактическая проблема. Это концептуальная проблема. В Израиле выбрали Орбана, а теперь придется работать с победителем. И то, что Мадьяр сказал сразу после победы, не менее важно, чем сама победа. Он не объявил о разрыве с Израилем. Напротив.
Он выбрал холодную, взвешенную, почти технократическую формулировку — автоматического вето больше не будет. Каждое решение будет рассматриваться «в соответствии с интересами и истиной». В этой сухой фразе похоронена вся драма и заканчивается очень важная глава для Иерусалима. Израиль получает вместо Орбана не враждебного лидера, а нечто более опасное для себя — лидера необязанного.
До сих пор Израиль знал, что получит от Будапешта. Теперь ему придется убеждать, аргументировать, стараться, возможно, даже идти на компромисс. Для израильской внешней политики, привыкшей в последние годы работать через личные отношения с дружественными правителями, это глубокое изменение. Обычные межгосударственные отношения для Нетаниягу гораздо менее удобны.
Больше не город-убежище
Вопрос становится еще более деликатным в контексте Международного уголовного суда. Заявление Мадьяра о возвращении Венгрии в лоно МУС — это не только юридическое или институциональное исправление. Оно публично отменяет один из самых дорогих жестов, которые Нетаниягу получил в Европе с начала войны. Будапешт Орбана был почти единственной остановкой на континенте, где он мог приземлиться без смущения и колебаний. Новая Венгрия больше не предоставит такого убежища.
Это изменение не только практическое, но и психологическое: израильскому обществу больше нельзя продавать историю о том, что Европа, мол, ворчит, но в конечном итоге есть кто-то, кто действительно стоит на нашей стороне. И у этого есть немедленная практическая сторона: с 7 октября Будапешт был почти единственной европейской столицей, которую посещал Нетаниягу, и за прошедший год в ней побывали не менее 16 израильских министров. Когда принимающая страна меняет курс, меняются и маршруты дипломатического движения.
Означает ли это, что отношения между Израилем и Венгрией идут к кризису? Не обязательно. И именно этот момент требует осторожности: Мадьяр не является антиизраильским левым, который, как ожидается, превратит Венгрию в острие антиизраильской кампании в Европе. Он человек правых взглядов, но другого типа — менее племенного, более проевропейского, менее личного, более институционального.
Кто-то, кто прекрасно понимает ценность Израиля с технологической, оборонной и экономической точек зрения. Но именно поэтому Иерусалиму нельзя утешаться иллюзией, что всё останется как прежде. Этого не произойдет. Когда избранный премьер-министр объявляет, что его первыми целями являются Варшава, Вена и Брюссель — и в быстром темпе — он просто говорит, куда его Венгрия стремится вернуться. Тот, кто нуждается в восстановлении доверия в Будапеште и размораживании миллиардов от Евросоюза, будет естественным образом склоняться гораздо больше в сторону Брюсселя, чем в сторону модели вето Орбана.
То, что закончилось 12 апреля, — это не дружба между Израилем и Венгрией. То, что закончилось, — это эпоха эксклюзивности союзника, который не только поддерживал Израиль, но и фактически почти отодвигал в сторону собственные соображения: Нетаниягу мог позвонить Орбану и знать, что человек на другом конце провода не спросит сначала, что хорошо для Венгрии, для Европы или даже для него самого, — а спросит, что хорошо для Нетаниягу. Мадьяр — не такой человек, и сомнительно, существует ли сегодня в Европе еще один лидер типа Орбана.
И это уже история помасштабнее, чем просто Венгрия. Выборы в Будапеште вновь обнажили одну из уязвимых точек Нетаниягу на международной арене. Он всегда преуспевал в создании личных связей с сильными лидерами, порой слишком сильными, но меньше вкладывал в построение дипломатической глубины во взаимоотношениях с институтами, партиями, центристскими и левыми лагерями и более широкой европейской аудиторией. Пока лидер-друг оставался на посту — это работало. В тот момент, когда он падает, выясняется, насколько связь была личной, а не стратегической.
В конечном счете, в этом, пожалуй, и заключается величайшая ирония истории: Орбан был тем европейским политиком, у которого Нетаниягу годами чувствовал себя наиболее по-домашнему. Теперь именно его поражение напоминает о том, насколько опасно строить дипломатический дом исключительно на личной дружбе.
