«В семье всегда жили с мертвецами»: отрывок из новой книги Яары Шхори
После смерти матери писательница Яара Шхори пытается восстановить её историю — ту, которую некому было выслушать. Предлагаем вашему вниманию первую главу из книги «Автопортрет моей матери».
«Автопортрет моей матери», пятая книга прозы лауреата премии Агнона Яары Шхори, — самая личная работа в её библиографии. Сюжет разворачивается вокруг девушки, которую в 1960-х годах отправляют из Тель-Авива к дяде в Аргентину. Однако, пока она находится в самолете, дядя умирает от сердечного приступа. В одно мгновение героиня становится нежелательной гостьей и вынуждена заново изобретать свою жизнь. После смерти матери её дочь-писательница решает написать свою версию её истории — ищет ту правду, которую та пыталась рассказать, но которую некому было выслушать.
Часть первая: 1963
В семье Розенбуш всегда жили с мертвецами. Наступали им на горло, говорили их устами, заставляли их голоса замолкнуть. Мертвецы могут сказать и то, что не обязательно слышать. Все трое знали это: девочка, её мать и её отец. Треугольник, не являющийся равносторонним. Имя отца — Копель, имя матери — Адела Алте, а девочку звали Ривка или Ривкале.
Это был маленький район на севере города, недалеко от Яркона. В то утро, когда Копель заболел и рухнул на короткий бордовый диван, мир открылся ему удвоенным: два шкафа, две жены, две лампы. Пока он лежал на диване, который был гордостью его жены, Адела положила холодный платок ему на лоб и побежала к соседям, у которых был телефон. Соседи, услышав сирену, видели машину скорой помощи «Маген Давид», поворачивающую на маленькую улицу с односторонним движением — белое пятно, движущееся по зеленеющему бульвару.
В этот час Ривкале, их единственная дочь, играла с детьми на соседней улице. На её собственной улице играть было не с кем — там царил бойкот. Субботнее утро, целый час она бегала разгоряченная, пока не услышала окрик соседки: «Твой отец при смерти, а ты играешь!» Тогда она побежала домой. Как пугливая лань — нет, не лань. Другое животное. Может быть, страус, странная птица. Но бежать она бежала.
В тот день ей было одиннадцать лет, и смерть отца пришла внезапно. Я чуть не сказала «неожиданно», и здесь следует быть точной. Слово «неожиданность» использовалось для других вещей, более веселых — тех, которых она ждала, но которые происходили только рядом с ней, а не с ней самой. Неожиданность вроде нового платья в горошек или книги в подарок. Рука, положенная ей на голову. Да, неожиданностей такого рода, смягчающих жизнь, у неё на самом деле не было.
Возможно, читатели ожидают, что смерть отца поразит девочку до глубины души. Ведь всё произошло так быстро. Но эта дочь не была поражена. Она испугалась, да. Но не раз она думала, что сама является одной из них, из лагеря «очень мертвых», что она — девочка, которую забрали из угасающих объятий, кости на костях, и лишь случайно она вырвалась из хватки смерти. Возможно, мертвецы выделили её как десятину, как вынужденное пожертвование, поставив печать на её лбу. Её имя было записано для жизни. Так что она, именно она, почти до раздражения, осталась живой девочкой.
Когда она пришла домой, её быстро отправили к соседке сверху, предупредив вести себя подобающе. «Мы все здесь евреи, о тебе позаботятся», — сказала ей мать с непонятной сентиментальностью. Моя мама — которая почти не знала никого, кто не был бы евреем, — не понимала, почему было сказано именно это, но склонила голову и пересекла короткое расстояние, разделявшее квартиры. Она сидела в тишине, часы проходили, и всё же еще не было поздно. Сын соседей старался не смотреть на неё, но всё же бросал взгляды. Ей предложили приклонить голову и поспать в дополнительной комнате на раскладушке. Дали какао, ломтик хлеба и яйцо. Предложили оранжевый мармелад. Она думала, что её вырвет от какао, но не вырвало. Она думала, что не сможет уснуть, и уснула.
В чужой кровати, на чужой простыне и под чужим одеялом «пике», стараясь не шевелиться, Ривкале услышала слова «сгусток крови» (криш дам). Возможно, потому что «сгусток» (криш) звучал для неё как «акула» (кариш), она подумала об утоплении. Можно ли утонуть в своей собственной крови? Её собственный нос часто кровил из-за пульсирующего сосуда. В своем воображении она видела, как кровь её отца распространяется струями в темных водах океана.
Ночью, в предрассветные часы, она услышала плач. Плач был первым гонцом, со сломанными ногами, возвестившим о смерти отца. И тогда их стало двое плачущих, плачущих каноном, пока, наконец, снова не послышался только голос матери из соседней квартиры. И всё же из рыданий сложились слова.
Утром, когда соседка сказала ей прямо: «Ривкале, папа умер», то, что она называла миром, сузилось до стен, белой простыни с голубыми полосками, чужой пижамы. Она посмотрела в глаза-бусинки соседки, глаза, посаженные в тестообразное лицо, вокруг которых выпали все ресницы, а брови рисовались заново каждое утро, на бородавки-горошины, усеивавшие её лицо — ужасное, как маска, — и сказала тихо: «Я знаю».
Она хотела вернуться домой, в свою полкомнаты, но осталась в чужой. Она растопырила пальцы руки близко перед лицом: «Ничто» — это промежуток между двумя пальцами. Потом она притворилась, что её рука мертва, что она инвалид, что отныне ей придется рисовать ртом или ногой, и её рисунки увековечат на открытках «Шана Това», которые любит её мать, и мать сможет покупать эти открытки пачками, любезно предоставленные ассоциацией художников, рисующих ртом и ногами, и говорить соседям: «Это Ривкале нарисовала».
Смерть протянула к ней все пальцы и раскрыла все рты. Сгустки крови ждали, пульс в виске, в кончиках пальцев, под кожей. «Подожди», — сказала она и не знала кому. Всё было перевернуто, вывернуто наизнанку, как будто её повесили на бельевую веревку за белые носки, как будто она вот-вот сорвется вниз. Она смотрела на стену. Ей казалось, что она видит её белизну, даже когда закрывает глаза. Стена сияла. Квартира соседки отделилась от дома на зеленеющих, низких бульварах и поплыла по острову, состоящему целиком из льда.
«Автопортрет моей матери», Яара Шхори | Издательство «Кетер» | 264 страницы
