«Вероятность любви» вообще не работает. Даже ни на миг
«Вероятность любви» вообще не работает. Даже ни на миг.
«Вероятность любви» пытается быть сразу несколькими вещами, которых недостаточно видно в нашем кино. Это маленькая человеческая история, доступная и в некоторой степени универсальная, лишённая всякого политического или этнического контекста; сдержанная чёрная комедия, без моментов громкого смеха и без совсем уж чёрной; заодно — фильм-ограбление, или по крайней мере нечто вроде. И это произведение, которое явно избегает клише израильского кино (в его разновидностях — от фильма об оккупации до фильма-борекас). Но известно, куда ведёт дорога, вымощенная благими намерениями: фильм Амихая Гринберга («Свидетельство») страдает от такого большого разрыва в исполнении, что он просто не работает — вообще. Даже ни на миг. Ни в одной сцене.
Главную роль возвращает на большой экран Йехорам Гаон после почти десятилетия без фильмов (последним его был «Операция „Яйцо“» 2017 года). Он играет Реувена, статистика и специалиста по оценке рисков, который становится вдовцом ещё до начала фильма. И смерть его жены — именно в общественном бассейне, где она плавала десятки лет, — бьёт по нему не только в очевидном смысле, но и потому, что её преждевременный уход не согласуется с его просчитанным, математическим миром.
В скорбь Реувена врывается его внучка Эден (Мейши Кляйнштейн), чья бабушка, по её словам, оставила ей значительную сумму наследства. Реувен ещё колеблется, сколько и давать ли ей вообще, когда деньги — все наличными — исчезают в том же бассейне, где умерла его жена. Он, конечно, знает это место и людей, которые регулярно там плавают, но недостаточно, чтобы указать на подозреваемых в краже. И вот теперь дед и внучка, которые никогда особенно близки не были, сотрудничают в расследовании, напоминающем эпизод «Убийств в одном здании». Длинном и неудачном.
На мой взгляд, краткое изложение сюжета ясно показывает: «Вероятность любви» — это не история, лишённая потенциала. Напротив: при некоторой деликатности в режиссуре и сценарии здесь могло бы подняться небольшое, умное и улыбчивое произведение об утрате и о странных вещах, которые она делает с душой. Однако фильм сам себе ставит подножки серией стилистических решений, являющихся полной противоположностью деликатности. Это заметно уже в начальной сцене — с раздражающим закадровым голосом Эден, который разъясняет зрителю образ Реувена в самых примитивных терминах: приближающаяся смерть поразила его, говорит Эден сразу после того, как Реувен вычисляет свои шансы умереть, как будто фильм не полагается на то, что зритель и так видит. К этому добавляются графика и инфографика, выводящие на экран множество статистических данных о персонажах и происходящем. Это вроде бы мило, но правда в том, что это затёрто и устарело. И другая правда состоит в том, что из-за обилия закадрового голоса и графических средств самого фильма не видно. Видно только попытку ритмически оживить историю, облегчить её, сделать милой.
Стилистическая проблема усугубляется, когда фильм переходит в режим «кто это сделал»: с помощью фрагментов разделённого экрана и (снова) инфографики и закадрового голоса, описывающих действующих лиц в бассейне, «Вероятность любви» одновременно идёт по следу фильмов об Оушене и Гая Ричи. Это тоже вроде бы мило: немного наличных денег исчезает в бассейне пенсионеров — давайте сделаем из этого стиль криминального триллера. Но правда в том, что это сидит на фильме как носовое кольцо на свинье, потому что все эти кричащие украшения не оставляют никакого места для нюансов. И в конечном счёте именно этого и не хватает этому произведению, которое грубыми мазками раскрашивает картину, умоляющую быть вообще рисунком. В зрительском опыте это не сказка об утрате, о старости или о человеке, который вдруг остался наполовину. Это гериатрическая криминальная комедия — и, конечно, само по себе это легитимно, но как комедия она не смешна, а как криминальный фильм у зрителя нет никакой настоящей причины интересоваться вопросом, кто взял деньги наследства, потому что ничто не зависит от этого — кроме художественного проекта Эден, о котором мы всё равно ничего не знаем.
Я не знаю, был ли стиль «Вероятности любви» частью видения Гринберга или попыткой разбудить фильм в монтажной. Так или иначе, всё, что делает его кричащим — с акцентом на закадровый голос, графику и фрагменты разделённого экрана, — это решения, принимаемые в монтажной. Там же можно было принять и другие — такие, которые больше соответствуют сценарию, который очень плохо умеет смешить, например. Или такие, которые признают, что естественный ритм этой истории соответствует естественной аудитории Гаона, а не Кляйнштейн. Что касается других вещей — например, того, что образ Эден остаётся совершенно нерасшифрованным, или неспособности галереи второстепенных персонажей создать хоть какой-то интерес, — трудно понять, является ли это провалом в написании или в процессе монтажа.
Гаон — великолепный актёр с сверхъестественным комическим таймингом, и он выходит вполне нормально из этого провала — несмотря на всё сказанное выше и несмотря на то, что на первый взгляд нет связи между чувствительным человеком, которого он играет, и роботизированным образом, который описывает начальный закадровый голос. У Кляйнштейн почти нет материала для работы, и всё же из неё выходят искры, которые вызывают желание увидеть её в фильме, который продолжит то, что мы получили от неё здесь (романтическая комедия? Я покупаю билет). Трудно найти ещё много хорошего, что можно сказать об этом фильме, который, среди прочего, растрачивает эпизодические появления с потенциалом в ролях пловцов/подозреваемых (Михаль Янай, Хали Голденберг, Жиль Бен Давид и другие). И жаль, очень жаль — потому что я очень хотел бы увидеть фильм, которым «Вероятность любви» пыталась быть.
