Военные успехи в противостоянии с Ираном: почему это лишь необходимое условие
Впечатляющие военные достижения в противостоянии с Ираном не гарантируют скорой развязки конфликта. Решающим фактором остается способность режима к восстановлению и отсутствие прямой угрозы его существованию.
Последняя серия военных успехов в противостоянии с Ираном весьма впечатляет, возможно, она даже исключительна. Но именно поэтому сейчас тот самый момент, когда стоит остерегаться слишком удобного вывода, согласно которому сила удара обязательно свидетельствует о близости развязки. Помимо вопроса о силе удара, решающим вопросом сейчас является урок, который Иран извлекает из кампании, и прежде всего то, что, по его пониманию, с ним не произойдет.
Похоже, Тегеран хорошо считывает не только разрыв в силах, но и границы силы, применяемой против него. Наряду со знанием того, что наносимый ему ущерб тяжел, а порой и очень тяжел, Тегеран прекрасно понимает, что самая серьезная угроза для режима такого типа — прямая наземная угроза сердцу власти — не стоит на повестке дня. Для режима, чья военная мощь уступает противнику, это решающий фактор. Подобное вторжение угрожает не только центрам силы; оно способно в одночасье подорвать преемственность власти и территориальную целостность — два базовых условия выживания режима. Пока нет реальной угрозы самой этой преемственности, можно терпеть, сжиматься внутрь, изматывать и пытаться превратить сам факт выживания в политическое и стратегическое достижение. В этом смысле, возможно, решающий вопрос заключается не в том, сколько целей было разбомблено, а в том, какое базовое чувство безопасности осталось у режима даже под тяжелым огнем. Если в Тегеране убедятся, что им не будет навязана война того типа, который угрожает существованию самого режима, они могут прийти к выводу, что даже очень тяжелый удар все еще не равносилен опасности краха.
Так можно понять часть модели действий Ирана. Иран втягивает регион в более широкую нестабильность, наносит ущерб региональной и мировой экономике, регулирует интенсивность обстрелов и сохраняет за собой пространство для маневра. Угроза Ормузскому проливу и удары по судоходству в нем наглядно показывают, насколько достаточно длительного нарушения работы одного маршрута, чтобы дестабилизировать цены на энергоносители, цепочки поставок и региональную стабильность, даже без военного решения в классическом смысле.
Постепенное расширение радиуса угрозы также заслуживает осторожного прочтения. Когда Иран сигнализирует, что может дотянуться дальше, угрожать более удаленным активам или затрагивать арены за пределами непосредственного пространства конфликта, он действует с целью формирования сознания. Так, например, сам по себе запуск в сторону базы на Диего-Гарсия не изменил баланс сил, но он изменил осознание дистанции. Иран стремится расширить и пространство региональной тревоги перед войной.
Мы сумели нанести удар по Ирану — теперь наступает более сложная часть
В этой точке важно остерегаться еще одной иллюзии. Подобно тому, как неверно отождествлять тактический успех с развязкой, так же неверно строить расчеты на предположении, что иранский народ только и ждет возможности, чтобы свергнуть режим. Это вероятность, которую нельзя исключать, но на которую также нельзя полагаться. Существует глубокая разница между протестом и революцией. Протест — это движение общественности. Революция — это крах режима. Первое можно увидеть, второе обычно осознают слишком поздно.
Даже резкое разделение между народом и режимом, каким бы важным оно ни было с моральной точки зрения, не всегда достаточно со стратегической точки зрения. Ясно, что не каждый иранец отождествляет себя с властью. И все же предположение, что внешний удар сам собой трансформируется во внутренний надлом, опасно. Режимы такого типа демонстрируют высокую выживаемость, даже когда их ненавидят, до тех пор, пока механизмы подавления, страха и ресурсы остаются в их руках.
Здесь также проявляется принципиальное ограничение классической разведки. Она умеет хорошо работать против иерархических врагов. Она умеет собирать данные о штабах, ракетах, инфраструктуре и цепочках командования. Она гораздо хуже справляется с чтением народных процессов. Вопрос о том, когда общество перестает бояться, когда формируется революционное сознание и когда рушится легитимность власти, — это не тот вопрос, который классическая разведка умеет эффективно решать. Социальные сети также не являются заменой разведке. Они могут отражать настроения, но не обязательно формирующуюся политическую реальность.
Поэтому настоящий стратегический вопрос выходит за рамки количества уничтоженных пусковых установок; он касается глубокой линии разлома режима, более широкой, чем явный военный потенциал — денег и способности к восстановлению.
Деньги — это жизненная артерия режима: через нефть, контрабанду, подставные компании, финансовые сети и менял Тегеран поддерживает механизмы подавления, финансирует прокси и позволяет режиму поглощать потрясения без краха. Наряду с этим существует и способность к восстановлению: умение чинить, заменять, перебрасывать ресурсы, обходить ограничения, доставать запчасти и возвращаться к деятельности после удара. Поэтому недостаточно спрашивать, что разрушено. Израиль должен спросить себя, что в Иране перестало подлежать восстановлению. То есть, какой ущерб необратим. Недостаточно поразить то, что стреляет; нужно поразить и то, что финансирует, и то, что позволяет режиму вернуться к деятельности после удара.
Та же логика применима и к вопросу об обогащенном материале. Есть большая разница между тем, чтобы знать примерно, где что-то находится, и обладанием оперативной разведкой, позволяющей действовать. Это различие хорошо знакомо по миру ликвидаций: недостаточно знать, что человек находится в определенном городе или даже в определенном комплексе. Чтобы замкнуть цикл, требуется тактическая разведка, почти интимная: в какой комнате, на каком этаже, в какой час, с кем, по какому маршруту он движется и каково точное окно возможностей для действия. Точно так же нужно думать и об обогащенном материале. Недостаточно знать, на каком объекте или в каком районе он находится. Чтобы превратить знание в действие, требуется разведка, позволяющая обнаружить точную точку, добраться до нее и действовать в режиме реального времени. Без полного замыкания цикла даже хорошая разведка порой остается лишь на уровне понимания.
Новое лицо режима
В контексте всего этого нужно смотреть и вперед. Возможно, Иран изматывается текущей кампанией, а также меняет свой характер. По мере того как режим закрывается внутри себя и передает все больше власти в руки военного ведомства и структур безопасности, растет опасение формирования более явной военной диктатуры. Такой режим может мыслить меньше в терминах обычной государственной рациональности и больше в терминах осады, выживания и мести. В такой реальности, помимо региональной эскалации, существует опасность попытки импровизации на основе обогащенного материала, оставшегося в руках Ирана. Речь не обязательно идет об упорядоченном пути прорыва к ядерной бомбе, а, возможно, именно о стремлении к более грубой, угрожающей и быстрой альтернативе, вплоть до «грязной бомбы». Это не обязательно самый вероятный сценарий, но это определенно сценарий, который неверно сбрасывать со счетов.
Этот урок актуален также для Ливана и Газы. Пространства безопасности, зоны безопасности порой могут быть последним выходом. Они не обязательно являются стратегическим ответом. Если враг сохраняет глубину, финансирование и механизм восстановления, он может вернуться. Недостаточно отодвинуть опасность от границы, если врагу оставляют условия для ее возобновления. Если есть что-то, чему мы научились 7 октября, так это тому, что существенный удар по врагу наносится в глубине, в его доме, а не на линии соприкосновения.
Страны Персидского залива также прекрасно понимают эту сложность. Их осторожность проистекает не только из страха перед следующим ударом, но и из того, как они воспринимают фактор времени. В монархиях Залива не мыслят категориями четырехлетнего срока. Они думают в терминах династической стабильности и влияний, измеряемых десятилетиями. С их точки зрения, они беспокоятся о том, как будет выглядеть регион и через двадцать, тридцать и пятьдесят лет.
При этом, похоже, некоторые из них также понимают, что достигли, возможно, вопреки своей воле, точки невозврата: что они уже не смогут в будущем по-настоящему избежать жажды мести Ирана, и что пространство для уклонения от выбора между сторонами сокращается. В течение многих лет это было почти железной стратегией для них — максимально избегать публичного и обязывающего выбора. Теперь, возможно, именно осознание того, что им необходимо выбирать, является одним из главных источников их разочарования.
В конечном счете, возможно, правильно будет остерегаться искушения отождествлять военный успех с развязкой. Можно нанести тяжелый удар и при этом оставить режиму достаточно ресурсов, достаточно способности к восстановлению и достаточно внутренней уверенности в том, что он сможет пережить этот раунд. Поэтому важный вопрос заключается не только в том, насколько сильно мы ударили, а в том, возникла ли ситуация, при которой режиму будет действительно трудно прийти в себя, и лишен ли он условий, позволяющих ему верить, что и этот удар он сможет пережить.
— Эяль Цир Коэн, бывший глава управления «Тевель» в «Моссаде»
