Воображать можно и в темноте: первая глава книги «Вопрос коал»
Гиль Харабан, лауреат престижных литературных премий, возвращается к спекулятивной прозе с книгой «Вопрос коал». Это три новеллы о человеческих отношениях в мире, балансирующем между утопией и антиутопией, где природа человека берет свое даже в эпоху глобальных сбоев.
Гиль Харабан / Орен Бен Хакун
Вопрос коал
«Медведи коалы», — сказала я. — «Я принесу нам четверых».
Это было в период исправлений, где-то во время второй зимы, когда любые официальные сообщения принимались людьми с недоверием и насмешкой.
Пелай и я сидели на диване в гостиной — его лицо напротив моего, колени приподняты, шерстяное одеяло наброшено шатром. Как и в большинство темных ночей, мы занимались строительством нашего острова.
Чем чаще случались отключения электричества, тем больше мы отдавались этому занятию. В темноте мало что можно сделать, но воображать — можно.
С того дня, как мы начали, это занятие шло на пользу нам обоим, поэтому я была удивлена, когда Пелай ответил: «Нет такого понятия — "медведи коалы". Коалы — не медведи».
Выражение его лица невозможно было увидеть в темноте, но голос звучал совсем не весело.
«Тогда просто коалы», — сказала я, натягивая одеяло до шеи. — «Я принесу нам четыре коалы».
«Нет! То есть ты не можешь просто так их принести. Ты вообще представляешь, что они едят?»
Я отметила, без тени победоносности, что как раз знаю: коалы питаются листьями эвкалипта. Но это не успокоило ни его мысли, ни его голос. Наоборот.
«Вот именно!» — воскликнул он. — «Вот именно!»
«Что именно?»
«То, что я не согласен сажать на нашем острове никакой эвкалипт. На базе моей национальной службы были эвкалипты — целая роща этих серых от пыли деревьев с белыми стволами. Оказывается, даже дерево может быть уродливым. И они еще и воняют! От одной мысли о запахе меня тошнит».
До той ночи не случалось, чтобы один из нас отвергал то, что другой хотел принести на остров. Наоборот.
Когда я захотела полку для специй, Пелай использовал три своих хода, чтобы поставить на нее черный перец, сою и паприку. Он полагал, что на этом мы закончили. Но когда я пропела: «Кумин, и хель, и корица, и гвоздика, куркума, анис, шафран...», он сказал: «Потихоньку», попросил рассказать о них подробнее и использовал следующие ходы, чтобы принести и их тоже.
В другую темноту, когда он сообщил, что вводит собаку, помесь пуделя, такую, какая была у его семьи в детстве, я сразу спросила: «Как мы его назовем?», и после долгого обсуждения мы выбрали имя «Гад». Когда пришла моя очередь, я поинтересовалась, понадобятся ли Гаду игрушки, и использовала свой ход, чтобы ввести для него пятнадцать коробок теннисных мячей. Я рассудила, что такого количества хватит на всю жизнь, даже собаке, привыкшей разжевывать мячи.
Поддержка, которую мы оказывали друг другу, была последовательной. Часто случалось, что пока мы осматривали наш остров — каждое «отплытие» к нему открывалось совместным осмотром — один из нас замечал то, что другой забыл учесть.
Спустя месяцы после того, как я ввела на остров велосипед, Пелай подумал о проколах и использовал свой ход, чтобы вручить мне ремонтный комплект.
Спустя месяцы после того, как мы «усыновили» Гада, мне пришло в голову со страхом спросить, кастрирован ли он, и когда Пелай ответил, что нет — я принесла Гаду пару, тоже смешанной породы.
Отвержение коал стало сюрпризом, который поразил меня. У меня не было желания спорить. Споры такого рода никогда не были частью нашего дела. Но и продолжать, как будто ничего не случилось, я тоже не хотела.
«Ты знаешь, что у аборигенов у коал был особый статус?» — заметила я в пустоту комнаты. — «Я читала об этом давно. Они никогда не причиняли им вреда. Они верили, что в них обитают души их умерших детей».
«Может быть, что-то другое вместо коал?» — спросил Пелай смягчившимся голосом. — «Это твой ход...»
Свет зажегся внезапно. Таков его путь. Электричество всегда возвращается резко. Спустя несколько секунд раздался привычный трубный зов из здания напротив. Один из соседей завел привычку трубить в трубу с окончанием каждого отключения. Когда он начал это делать, это было забавно и даже ободряюще. В дальнейшем, когда подача электричества прерывалась, а человек — мы были уверены, что это мужчина — снова и снова трубил, мы начали раздражаться. И все же мы привыкли к этим звукам, пока не стало казаться, что отключение электричества не заканчивается, пока они не прозвучат.
Только по окончании «порядка трубления» мы встали с дивана.
Пелай поднялся первым и поспешил включить бойлер.
Планирование острова всегда прекращалось с возвращением света. У нас не было явного правила, привычка закрепилась сама собой: над островом работают только в темноте, а в другие часы избегают упоминать о нем.
«Что скажешь? Включим и обогреватель?»
Соблазн теплой спальни стер любую возможность обиды. Стены дома были тонкими. Когда мы позволяли себе обогреть комнату, тепло улетучивалось через несколько минут после выключения прибора. И все же, как мы говорили, даже короткий отдых от холода имеет ценность.
Я оторвалась от дивана, притянула к себе одеяло и набросила его на плечи. «Окей, включай».
Пелай и я познакомились два с половиной года назад на избирательном участке. Мы помнили внешность друг друга по прошлым голосованиям, и когда стояли у ворот здания, ожидая открытия, естественным образом начали разговор. Наша связь не началась с «великого момента», не было ощущения, что происходит что-то судьбоносное.
Как и ожидалось, мы обменялись словами о количестве избирателей, которое уменьшалось от раунда к раунду, об опоздании со временем открытия и о системных сбоях, которые начали беспокоить. Мы согласились, что все это не освобождает нас от гражданского долга, а наоборот, усиливает его.
Я не помню, какие еще согласия мы обнаружили, пока не закончили там свои дела. Они поглощены чередой приятных моментов, которые последовали за этим. Одно из них, которое мы неоднократно отмечали, заключалось в том, что «мы могли бы быть братом и сестрой».
Мы выросли в одном городе и учились в одной начальной школе, я на год старше него. Мы оба были первенцами и осиротели в начале старшей школы — он потерял отца, я мать. Мы оба выбрали учиться в Иерусалиме, в том числе чтобы отдалиться от новой семьи, которую создал наш оставшийся родитель.
Когда мы познакомились, Пелай начал учебу в докторантуре по истории Средневековья и интересовался изменениями в питании, произошедшими в Европе вследствие крестовых походов. Я закончила первую степень по истории, но оставила педагогические курсы, когда меня приняли на работу в престижный ресторан, и казалось, что я смогу превратить страсть к кулинарии в профессию.
Наши мнения по любому вопросу поддерживали друг друга. За исключением фильмов нуар, которые он любил, а я нет, наш вкус во всем оказывался почти идентичным, как и темперамент.
Друзья описывали бы нас как «спокойных» или «сдержанных». Мы оба питали отвращение к вспышкам, говорили тихо и предпочитали молчать в первый час утра. Но Пелай — единственный из моих знакомых, с кем можно было петь попурри песен к Хануке. А я была, по его словам, единственной женщиной, с которой это возможно.
Наш характер, как мы полагали, сформировался в том числе в процессе борьбы с физическими трудностями в детстве. Пелай родился с деформированной левой стопой и прошел через непростое лечение, которого не помнил. Единственным знаком, оставшимся от порока, была почти незаметная хромота, усиливавшаяся, когда он уставал. У меня правое плечо и рука покрыты уродливым шрамом от ожога — память о кухонном несчастном случае, произошедшем, когда я была слишком мала, чтобы помнить. Много раз люди клялись мне, что вид бледного шрама не отталкивает, но всю жизнь я избегала носить майки.
Еще до того, как мы познакомились, мы оба полагали, что ограниченность, которую испытали, научила нас терпению и обогатила способностью к воображению.
«Что, ты тоже чувствуешь, что...?» «Значит, и у тебя это...?» Невозможно сосчитать, сколько высказываний мы начинали так в первые недели. Их было очень много, и они были радостными.
Молодые из наших потомков, возможно, разочаруются, услышав, что стрела Эроса не пронзила наши сердца в один миг, но такова правда. Мы не чувствовали, что нашли свою «потерянную половинку», и не пьянели от чувств. Нам просто было очень удобно вместе, и это удобство позволило нам ткать наши отношения медленно.
Когда мы познакомились, Пелай был в зигзагообразных отношениях с докторанткой по археологии. Он говорил, что как историк должен был заранее усомниться в той, чья профессия страдает от проблем с достоверностью, но поскольку не усомнился вовремя, даже после двух лет расставаний и возвращений все еще был привязан.
Я тоже была тогда в отношениях. Точнее, в двух связях — одна в сумерках, другая в том, что казалось захватывающим началом, так что археологиня меня не беспокоила.
Я не буду распространяться по этому поводу. Расскажу только, что после знакомства на участке мы начали встречаться примерно каждые две недели, и несмотря на то, что мы не мучились от тоски между встречами — мучения никогда не были частью дела — наши свидания становились все чаще.
Период исправлений ускорил нашу привязанность, и обоим было ясно, что нас подгоняют обстоятельства. Вокруг множились сбои. Подача электричества и воды, интернет, банковские услуги, товарные пути, телефоны — система за системой страдала от поломок. Снова и снова мы слышали: «Система в ремонте», но никто не умел по-настоящему объяснить, что происходит.
Политики, комментаторы, мыслители, эксперты — каждый придерживался своего объяснения: саботаж изнутри, теракты извне, спонтанный распад из-за чрезмерного ускорения, встроенный сбой. Но какова его природа? Что мешает? Кто помешал?
Ситуация описывалась как «тотальная война» — во всем мире системы давали сбои, но не было согласия относительно врага: человеческий ли он? Определен ли он еще, или мы вступили в войну всех против всех, конец которой — неизбежное разрушение?
Когда дезинтеграция была в зачаточном состоянии, мы старались быть в курсе, но в какой-то момент прекратили эти усилия. Новости и слухи смешивались, но даже в проверенной информации мы не находили пользы. Фрагменты никогда не складывались в определенное понимание и не давали даже иллюзии контроля.
Мы согласились, что «пытаться составить картину» будет глупой тратой энергии в ситуации, когда нам нужен каждый грамм.
Пелай был уверен во мне, я была уверена в нем. Наше «вместе» порождало чудо удвоенной силы, облегчавшее выживание и позволявшее часы нежности.
С ночи первого обсуждения коал мы проснулись в холодное и серое утро. Электричество снова отключилось, пока мы спали, и температура, по всей видимости, приближалась к нулю. По крайней мере, из окна не было видно дождя.
«Встаем?» — спросила я и перевернулась на бок. Пелай размял мышцу моей руки на месте шрама.
«Крепкая!» — сказал он.
Это было первое, что мы делали каждое утро. А я поцеловала его в лоб и сказала: «Крепкий!» Это всегда было вторым делом.
Но в тот день, даже после того как мы так «подкрепились», мы не сразу вынырнули из постели.
В какой-то момент ночью работала мобильная связь, и накопившиеся сообщения мы предпочли читать, прижавшись друг к другу.
Большинство сообщений было от властей, и я знала, что некоторые из них будут аннулировать друг друга: ведомство могло сообщить что-то, затем отказаться от сообщения, а затем отказаться от отказа. Я научилась прокручивать всю ветку, проверять время отправки и отфильтровывать жизненно важное: пункты распределения талонов, авторизованные магазины.
Не менее важными были сообщения в местных группах. Значительная часть торговли и бартера опирались на них. В удачные дни можно было позвонить, закрыть сделку и прибыть в назначенное место. Но часто случалось, что я добиралась до ориентира, а человека и товара там не было.
Расторопность была важна. В распределении ролей я отвечала за большую часть охоты и собирательства, но перед экраном телефона не могла не поискать первым делом, нет ли среди сообщений личного.
Я жаждала знаков связи от тех, кто был мне близок — слов, предназначенных только мне, и такие слова становились редкими. Мы все изнашивались, устройства в наших руках тоже. Любой здравомыслящий человек с ужасом думал о моменте, когда телефон и компьютер замолкнут. Из-за отсутствия компонентов инструменты не подлежали ремонту. Новые невозможно было купить ни за какую цену. Чтобы замедлить износ, мы сократили использование до жизненно важного.
У тебя могло быть в устройстве все самое лучшее — книги, фильмы, музыка. Но если ты думал о завтрашнем дне — о поломке, которая неизбежно случится, или об аккумуляторе, — ты приучил себя отвергать утешительные соблазны.
Каждое личное сообщение казалось грандиозным подарком. Я радовалась ему, перечитывала, даже когда знала наизусть, и вместе с тем опасалась, что от меня ожидают ответа той же монетой.
Две недели назад был мой день рождения. Отец прислал поздравление от своего имени, от имени супруги и моих сестер. Четверо щедрых друзей также прислали сообщения. В интервале двух недель еще было логично надеяться на дополнительные поздравления, но в то утро я быстро прокрутила ленту и увидела: ни одного поздравления не пришло.
«Вопрос коал» / Гиль Харабан. 187 страниц. Ахузат Баит.
