Закон об освобождении дезертиров от ареста: обречен на отмену

Есть законы, которые рождаются со свидетельством о смерти в кармане. Закон об освобождении от арестов дезертиров, принятый вчера, — один из них. Каждый его параграф сам пишет судебное решение, которое его отменит. И важно сказать: он был бы аннулирован не только нынешним составом Верховного суда, но и его предыдущими составами, которые отличались глубоким пониманием права и гораздо большей судебной проницательностью.

Это обнаруживается уже в самом начале. Параграф о цели — компас закона — в отличие от всех предыдущих соглашений, даже не пытается сбалансировать «важность изучения Торы» и «сокращение неравенства при призыве». Он кладет на весы только первый груз, оставляя вторую чашу абсолютно пустой: нет целей по призыву, нет лишения льгот, нет квот, нет этапов, которые постепенно сдвигали бы стрелку в противоположную сторону. Это чистое освобождение без какого-либо встречного стимула.

Это не только проблема формулировки — это намеренное грубое игнорирование четких постановлений Верховного суда, который ранее признал недействительным недопустимое различие между учащимся ешивы и остальными гражданами. Это ущемление равенства без даже видимости попытки его смягчить. По всей видимости, можно было бы немного исправить этот изъян путем распространения иммунитета от арестов на рассматриваемый период на всех дезертиров, а не только на ультраортодоксов. Сам факт того, что законодатель даже не удосужился обратиться к этому, особенно когда мы находимся в разгаре периода, в котором несущие бремя буквально рушатся, свидетельствует о масштабе пренебрежения принципом равенства.

Закон, который устанавливает обязанность призыва для всех, но одновременно лишает основного инструмента ее обеспечения в отношении определенной группы, превращает обязанность в право для тех, кто решает ее игнорировать. Это изъян, который считается недопустимым даже согласно самым сдержанным правовым теориям, тем, которые разрывают связь между моралью и правом. Если бы я не знал о подлинной панике инициаторов закона, я бы предположил, что законодатель намеренно добивается того, чтобы «злой» Верховный суд отменил его, продолжая то, что он называет «преследованием» ультраортодоксальных дезертиров.

И как будто этого недостаточно, закон не довольствуется отказом от прошлого, а выписывает открытый чек на будущее. Он отменяет обязанность доказывать явку, снимает финансовые санкции, налагаемые на главу ешивы за ложное заявление, и переносит фокус контроля с присутствия того или иного учащегося на простую проверку институциональной бюджетной поддержки. Результат — освобождение на условиях, заранее, за дезертирство, которое еще не совершено. Вместо соглашения, которое должно было начать залечивать болезненные и кровоточащие раны, мы получили закон, который открывает новые раны — и попутно заражает старые.

К тому же весь этот механизм опирается на военный орган, у которого вряд ли есть время, инструменты и опыт для выполнения задачи до того, как истечет срок действия самого закона. По сути, нет сомнений: у него их нет. И здесь скрывается момент, который превращает все отдельные изъяны в один изъян, больший, чем сумма его частей: временный характер соглашения не спасает его. Невозможно обернуть столь грубое ущемление равенства в упаковку «временного распоряжения». Закон, который дискриминирует таким образом в течение месяцев, дискриминирует точно так же, как тот, который принят навсегда. И именно это породило этот закон-выкидыш.

Обычно, когда критикуют новый закон, в нем есть хотя бы что-то, о чем стоит поспорить — нарушенный тонкий баланс, желаемое намерение, реализованное неудачным образом, вопрос соразмерности, с которым можно не согласиться. Здесь не о чем спорить. Каждый компонент, который мог бы сбалансировать, пусть даже немного, ущемление — цели призыва, лишение льгот, реальный контроль, ограничение сферы применения — отсутствует. То, что осталось, — это прозрачный скелет дискриминации: освобождение без противовеса, иммунитет без контроля, настоящее без прошлого и будущее без границ. Такой закон не только уязвим для конституционной критики — он собственноручно написал судебное решение, которое его отменит.