Жесткая правда о южном Ливане, арене, где ЦАХАЛ действует со связанными руками

Две вещи невозможно забыть в Ливане: пейзаж и запах. Глаза помнят захватывающие виды, а в ноздрях выжжено сочетание земли с дымом минометных снарядов и горелым кустарником. И все это сопровождается болью, которая остается после того, как ты потерял там друзей или бойцов, которых даже не знал. Я закрываю глаза и до сих пор могу почувствовать вес гранатомета «ЛАУ» на спине, ремни оружия, врезающиеся в плечи во время перехода к очередной 72-часовой засаде в ожидании террористов «Хезболлы».

Когда мы выходили из опорных пунктов «Айшия» или «Рихан», перед глазами всегда была табличка, которую все бойцы южного Ливана знали наизусть: «Цель: защита населенных пунктов Севера». Прошло много лет, прежде чем мы повзрослели и поняли — большинство из нас, и я уж точно, — что наше пребывание в Ливане на самом деле не защищало населенные пункты Севера. Досадно быть частью неудачной войны, которая в глазах израильской общественности запомнилась как провал и стратегическая ошибка, но что есть, то есть: так оно и было.

Когда у «Хезболлы» есть рои БПЛА и дронов, огромное количество высокоточных ракет и снарядов, пролетающих над головами бойцов на опорных пунктах, полоса не обеспечивает безопасность дома в тылу. Она лишь оставляет бойцов неподвижными целями на невыгодной местности.

18 лет ЦАХАЛ находился в южном Ливане. Можно было предположить, что уроки извлечены, но сейчас меня поражает, что армия заново создает зону безопасности и планирует сидеть там, кто знает, сколько еще лет, и, главное, кто знает, сколько еще погибших и раненых будет. Поэтому я пишу эти строки: потому что сегодня мы повторяем ошибки вчерашнего дня, и это может стоить нам катастроф завтрашнего дня. Правда того времени, правда сегодняшнего дня.

Будучи 18-летним юношей, призванным в 1996 году, и приложившим усилия на отборе, чтобы надеть красный берет, я испытывал один главный страх — что пропущу войну в южном Ливане. У ЦАХАЛа в те годы было от 20 до 25 погибших каждый год; «Четыре матери» уже были там, и армия вела арьергардный бой как против матерей, так и против «Хезболлы». Но как молодой и «отравленный» десантник, я хотел быть частью этого.

Я прошел полгода подготовки и курс длительностью год и два месяца, чтобы стать бойцом, а потом это случилось. Мы поднялись на линию в южном Ливане. Возможно, через сутки после того, как мы прибыли на четырехмесячную линию, я обнаружил, что выхожу на 72-часовую засаду.

В общих чертах это означает, что ты часть силы, которая превращается в куст, и в течение трех дней (иногда и четырех) ждешь отряд «Хезболлы». Каждый боец, который был тогда в Ливане, мечтал сойти с линии с «иксом» на оружии, победить в игре в кошки-мышки: они пытаются проникнуть в зону безопасности, чтобы заложить взрывные устройства или устроить засаду на нашу засаду, а мы пытаемся поймать их по пути.

Верно, что суннитское и христианское население ненавидит «Хезболлу» и не видит проблемы в присутствии Израиля в Ливане. Но и в начале 80-х, с началом Первой ливанской войны, были те, кто радовались и бросали рис в солдат ЦАХАЛа. Там и сям были успехи.

В засаде с ракетами «Орев» мы выпустили по отряду террористов две ракеты. В другой засаде мы обнаружили террориста, вошедшего в заброшенное здание в горной местности, и навели туда бомбу F-16 после того, как снайперы не смогли попасть в них. Было также успешное столкновение саперного взвода, которое закончилось четырьмя убитыми террористами и нулевыми потерями для 101-го батальона десантников.

Это были моменты настоящей радости: после столкновения ребята из саперного взвода вернулись на опорный пункт, и в воздухе раздавались крики «0:4, 0:4», как будто речь шла о результате футбольного матча. Но реальность партизанской войны ударила по нам очень быстро.

Группа, вышедшая в засаду в Суджуде, подорвалась на взрывном устройстве и вернулась с одним погибшим и несколькими ранеными. Боец из учебной роты погиб, а несколько человек получили ранения от взрывного устройства на конвое. Бойцы были ранены от минометных обстрелов наших опорных пунктов.

Был один абсурдный инцидент, когда ребята из роты огневой поддержки были ранены, и когда их привезли на вертолетную площадку «Айшии», кто-то в проезжавшем мимо «Мерседесе» открыл огонь и скрылся. Был также террорист, которому удалось проникнуть в Суджуд, который тогда удерживала наша рота огневой поддержки, что привело к нескольким унизительным статьям и отстранению бойцов из-за грязной израильской политики.

Одно из событий, которое врезалось мне в память, произошло, когда было решено выйти в засаду в пользу операции «Шальдаг» — как раз тогда, когда я должен был уйти в отпуск. Поскольку я был тем, на чье имя был записан тепловизор типа «ТАС-6», меня попросили быть щедрым и объяснить бойцу из другого подразделения, как работает прибор, чтобы он взял его в ту засаду, а затем я поеду в отпуск.

Я не помню, кто рассказал мне о взрывном устройстве, на котором они подорвались, устройстве, которое привело к смерти того бойца с моим «ТАСом» и еще нескольким раненым (одним из них был брат той, кто была тогда очень известной моделью, и все статьи были о ней, а не о нем, но это уже другая история).

Во время Второй ливанской войны я уже был десантником в резерве и студентом Университета имени Бен-Гуриона, и для меня было немыслимо воевать там снова. Сейчас мой страх в том, что на пути, по которому мы идем, и мой сын будет воевать в тех же деревнях, в которых был я.

Когда я вернулся домой, меня попросили отдать «ТАС» в ремонт. Он был внутри армейского одеяла, продырявленный осколками взрывного устройства, которое поразило их. Долгое время я сидел там и смотрел на поврежденный прибор, представляя, что там произошло.

В 90-е годы мы еще могли обманывать себя, что каждый километр глубины за «фиолетовой линией», линией границы, покупает тишину Метуле и Кирьят-Шмоне. Но горькая правда — тогда и сегодня — заключается в том, что зона безопасности превратилась в кровавую ловушку. Тишины на Севере не было. «Хезболла» запускала туда ракеты, и были также случаи, когда террористам удавалось проникнуть на Север и убивать гражданских лиц и солдат.

Мне кажется, мы немного забыли об этом. Возвращаясь к «Катюшам». Выход ЦАХАЛа из Ливана в мае 2000 года меня не интересовал. Я был демобилизованным солдатом, летал смотреть мир и в основном жил в отрицании. Но спустя годы, когда мне уже было 40, это поразило меня.

Видения вернулись, запах вернулся, и, главное, вернулись те воспоминания, которые будят тебя по ночам. Это была настолько паршивая война, что у нее даже не было официального названия и списка павших. Мне посчастливилось быть частью удивительной команды ветеранов той войны, которая боролась за признание; нам удалось выйти на политиков, начальника Генштаба и министра обороны, и мы заставили их признать войну, которая получила название «Кампания в зоне безопасности».

Этот период также заставил меня исследовать те годы, учиться и понимать, через что мы прошли. Через что прошла страна. Задавать вопросы, чтобы понять, как мы дошли до 18 лет бессмысленной партизанской войны.

Та правда, что начало кампании в зоне безопасности было как раз успешным: мы изгнали из Ливана ООП, попутно дав по голове сирийцам. Но в Израиле не умеют заканчивать войны: мы не сумели выйти оттуда, и так родилась «Хезболла». Знание и понимание — часть того, что поражает меня в повторении той же ошибки.

Недавно я обнаружил, что сын того, кто был моим почитаемым командиром взвода в южном Ливане того времени, воюет в южном Ливане сегодняшнего дня, и мысль об этом шокирует меня. Прошло 26 лет, и ничего не изменилось. Ничему не научились.

Среднестатистический гражданин готов принять смерть или ранение солдат, даже ущерб гражданским лицам в рамках войны. Мы народ, готовый отважно сражаться за свою защиту и свои принципы. Сражаться за жизнь. Но что, если война нелогична и управляется плохо, с заранее известным результатом?

«Хезболла» 2026 года вернулась к тому, чтобы быть партизанской организацией, а партизаны любят армию, которая стоит на месте. Неважно, насколько сильна армия: она будет терпеливо ждать, чтобы ударить там, где совершают ошибку и засыпают на посту.

ЦАХАЛ, со своей стороны, — это армия, которая умеет атаковать максимально агрессивно, но в обороне любая армия обнажает свои слабые места: логистические линии, конвои и сами опорные пункты. Все, что поддерживает рутину, которую враг может изучить.

Это правда, что сейчас «Хезболла» слабее. Верно также, что суннитское и христианское население ненавидит ее и не видит проблемы в нашем присутствии в Ливане. Но и в начале 80-х, с началом Первой ливанской войны, были те, кто радовались и бросали рис в солдат ЦАХАЛа. Но в конечном итоге мы были на чужой земле, и партизанская война начала развиваться.

Если уж говорить, то та правда, что начало кампании в зоне безопасности было как раз успешным: мы изгнали из Ливана ООП, попутно дав по голове сирийцам. Но мы не сумели выйти оттуда — и так родилась «Хезболла».

Ко всему этому нужно добавить, что в нынешнюю эпоху понятие «зона безопасности» практически утратило свое оперативное значение. Когда у «Хезболлы» есть рои БПЛА и дронов, зачатки передовой робототехники, огромное количество высокоточных ракет и снарядов, пролетающих над головами бойцов на опорных пунктах, полоса не обеспечивает безопасность дома в тылу. Она лишь оставляет бойцов неподвижными целями на невыгодной местности.

Мы истекаем кровью внутри, чтобы предотвратить наземное проникновение, в то время как реальная угроза жителям Севера просто летит над нами — точно так же, как это делали «Катюши» тогда, только с гораздо большей точностью. «Хезболле» даже не нужно осуществлять дорогостоящие и сложные теракты, потому что цели находятся на ее поле. Некому бросить вызов.

В конце 90-х, как молодому десантнику, Ливан казался мне всей вселенной, и мы были победителями. Мы были уверены, что мы — стена, защищающая страну, но, оглядываясь назад, мы были в основном утками в тире кровавой стагнации.

Сегодня, спустя почти три десятилетия, я обнаруживаю, что освещаю как военный корреспондент те же самые холмы. Я слышу голоса с мест, свидетельства бойцов в Хардале и на Литани, и мой желудок переворачивается. Ливанская грязь 2026 года — точно такая же, как грязь 1998 года, только на этот раз огонь массивнее, технологии смертоноснее, а провал командования и руководства вопиет к небесам.

Когда на фоне формируется американо-иранское соглашение, кажется, что премьер-министр и министр обороны цепляются за Ливан, как будто это прикроет стратегический провал в общей кампании. Посыл: мы останемся столько, сколько нужно, в Ливане, в Сирии, а также в Газе; скрытый посыл в том, что произойдут плохие вещи, если Дональд Трамп заставит нас отступить из южного Ливана.

Это предупреждение падает на внимательные сердца, потому что у многих израильтян слово «отступление» вызывает отвращение и чувство провала. Мы уничтожили в Ливане террористическую инфраструктуру и ликвидировали сотни террористов. Мы разрушили деревни в рамках политики «выжженной земли», и каждый ливанец запомнит цену, заплаченную за желание Насраллы сеять террор среди граждан Израиля и присоединиться к ХАМАС в преступлениях против человечности, совершенных в «отеф Аза».

Это была справедливая и успешная война, но в Израиле не умеют заканчивать войны. Нет никакого стратегического видения, и тогда справедливые цели исчезают, а вместе с ними и военные успехи.

Как боец, видевший ливанскую грязь на опорных пунктах «Айшия» и «Рихан», я знаю, что альтернатива гораздо хуже. Чем дольше ЦАХАЛ будет оставаться внутри Ливана, тем тяжелее будет цена выхода оттуда, и никто не вспомнит победы и операции, которые действительно были безумными.

Здесь требуется инициатива перед лицом заката, и если значение постоянного американо-иранского соглашения, которое, как ожидается, будет подписано примерно через два месяца, — это отступление из южного Ливана, мы должны принять его. Лучше отступить организованно после военных успехов, чем оставаться там со связанными руками, что происходит уже некоторое время, когда наши бойцы служат неподвижными целями, а способность реагировать ограничена из-за соображений мировой политики.

Целью Израиля должна быть реальная безопасность для Севера, а не цепляние за архаичное понятие «зона безопасности», которое и так не останавливает дроны, ракеты и угрозы, о которых мы еще не знаем. Пребывание там лишь дает врагу статические и качественные цели, а мы просто перемещаем арену истощения наших солдат на несколько километров севернее без какой-либо стратегической пользы.

Нельзя, чтобы подсчет трупов террористов и истории героизма бойцов искажали суждения общественности. Судьбе было угодно, и ХАМАСу было угодно, и, к сожалению, я пережил в своем собственном доме атаку 7 октября. Я испытал на своей шкуре великий провал, когда в мой дом вошел отряд похитителей из «Нухбы», и только борьба за ручку защищенной комнаты (МАМАД) помешала им войти и похитить меня и мою семью.

Сегодня я также могу сказать, что один из моих соседей, который был убит вместе со своей дочерью, открыл огонь по террористам, которые были в его доме, и это заставило террористов, которые были у меня, выйти из дома и помочь террористам, которые были у него.

И почему я упоминаю это в контексте Ливана? Потому что кажется, что огромный и немыслимый военный провал вверг армию в панику, и из-за этой паники все — от величайших командиров до последнего солдата — говорят, что ЦАХАЛ должен сидеть на стороне врага, чтобы защитить границу, и неважно, какой будет цена.

Меня поражает, что армия планирует сидеть в зоне безопасности там, кто знает, сколько еще лет, и кто знает, сколько еще погибших и раненых будет. Поэтому я пишу эти строки: потому что сегодня мы повторяем ошибки вчерашнего дня, и это может стоить нам катастроф завтрашнего дня.

Это тревожная концепция. Она тревожна, потому что ее значение в том, что в день, когда ЦАХАЛ вернется к границе, населенные пункты будут якобы менее защищены. Она тревожна также потому, что игнорирует все процессы, которые привели к провалу и катастрофе 7 октября. И она тревожна еще по одной причине: я не нашел ни одного командира или фактора в армии, который оспорил бы эту концепцию.

Все думают одинаково, или, по крайней мере, не бросают вызов концепции. Но эта концепция опасна, потому что она ведет нас к увязанию в ливанской грязи, а если говорить правду, то также в сирийской и газанской. Концепция привела нас к тому месту, где мы находимся сегодня, и этот процесс происходит без мысли, без организованной штабной работы и, главное, без стратегии.

Война 7 октября была, без сомнения, одной из самых оправданных войн Израиля. Масштаб огня и погибших на другой стороне были оправданной ценой, которую они должны были заплатить за то, что было сделано с гражданами Израиля, но затем мы потерялись. Мы заплатили цену за неясные и ненужные шаги, и само оправдание начало стираться, будучи испачканным в ливанской грязи и газанской пыли.

Недавно я просматривал фотографии из Ливана того времени и видел «отравленного» десантника 19 лет, который закрыл в общей сложности восемь с половиной месяцев в южном Ливане. Кто тогда думал, что ЦАХАЛ вернется туда.

Во время Второй ливанской войны — тогда я уже был десантником в резерве и студентом Университета имени Бен-Гуриона — для меня было немыслимо воевать там снова. А сейчас мой страх в том, что на пути, по которому мы идем, и мой сын будет воевать в тех же деревнях, в которых был я. И, возможно, мой внук снова будет вынужден выйти из Ливана с поджатым хвостом из-за бессмысленной и бесперспективной войны.