130 лет спустя: воспоминания о Базеле

Торонто. Зал торжеств рядом с аэропортом. С раннего утра снаружи тянется длинная очередь вежливых людей. Они терпеливо ждут почти час, полные решимости попасть на специальную конференцию, посвященную самому горячему тренду сезона — антисионизму. «Антисемитизм, — объясняет мне кто-то в очереди, — это уже устаревшее понятие. Оно просто плохо работает в алгоритмах соцсетей». Я смущенно киваю. Всего несколько часов назад нам дискретно прислали локацию, и вот уже через дорогу развеваются флаги, а в воздухе звучат крики «Free Palestine». Очередь медленно движется, и на входе нас встречают наемные охранники. Они вооружены дорогим снаряжением, бронежилетами и высокими армейскими ботинками, но заметно, что им нет никакого дела до происходящего вокруг. На мгновение я ловлю себя на том, что скучаю по аэропорту Бен-Гурион.

Я прохожу барьер безопасности и захожу внутрь. Пожилая волонтерка с сумкой Gucci копается в списках, чтобы найти мой бейдж, но безуспешно. В итоге они импровизируют бейдж от руки, однако мое имя пишут с ошибкой. Видимо, они не сильны в ивритских именах. Не страшно, все равно здесь меня никто толком не знает. Я брожу между стендами. На одном из них продают детскую книгу об Израиле, в которой почему-то все персонажи на иллюстрациях в кипах. На соседнем стенде стоит молодая волонтерка в кепке «Make America Great Again» и с сияющим лицом рассказывает о своей организации. «Тебе платят?» — спрашиваю я. «Нет, — улыбается она, — но это стоит того ради шанса встретить Бена Шапиро». «В следующий раз проси деньги, — предлагаю я ей с улыбкой, — я почти уверен, что Шапиро со мной согласится». «Да, возможно...» — бормочет она.

Спикеры, которые вот-вот выйдут на сцену — это в основном звезды соцсетей, вооруженные армиями подписчиков и отточенными твитами. Они объясняют на беглом и резком английском, почему правда на их стороне, и решительно заявляют, что любой, кто их ненавидит — расист. Пока они говорят, я ловлю себя на мысли: какой смысл в конференции, если все известно заранее? Но публика, кажется, не нуждается в новшествах. Она восторженно аплодирует и спешит в лобби, чтобы занять хорошее место в очереди за селфи со знаменитостями. Как на классической еврейской свадьбе, здесь тоже все оставляют чек на входе, а в перерывах между речью и презентацией устремляются к кейтерингу, предлагающему сэндвичи с ростбифом. Тхины на горизонте нет, но люди голодны. И снова тянется очередь.

Я обмениваюсь приветствиями с окружающими. Когда они слышат акцент, они с беспокойством спрашивают, какова ситуация в стране, и спешат утешить меня историями о своей последней поездке на Святую землю. По окончании трапезы организатор выходит на сцену и просит всех занять свои места. «Чтобы мне не пришлось кричать на вас на иврите!» — предупреждает он в микрофон — на английском, разумеется — и добавляет со знакомой интонацией: «Ялла, ялла». Они садятся медленно. У них есть время, возможно, потому что у евреев долгая история конференций. Ведь почти 130 лет назад, в другом зале, в европейском городе, один ассимилированный еврей по имени Теодор Герцль решил организовать конгресс. И тогда они надели свои лучшие костюмы и мечтали о грандиозных мечтах. Говорят, в Базеле было мило. В конце они даже сфотографировались на балконе.

Как выразился в свое время писатель и сионистский деятель Исраэль Зангвилл: «На реках вавилонских мы сидели и плакали, вспоминая Сион. На реке Базель мы сидели и решили больше не плакать». Так что да, сионизм, возможно, не заставил евреев перестать плакать — иногда кажется, что он сделал ровно наоборот — но он создал нечто беспрецедентное в человеческой истории: суверенного, современного еврея, который больше не зависит от прихотей помещиков и прочих, а его судьба в его руках. Еврея, который действует. Возможно, из-за этой мысли я обнаружил, что брожу между залами с чувством человека, который потерялся. Устав от жалоб, отточенных речей и длинных очередей, я направился к выходу. Проходя в последний раз мимо таблички «Пожертвования», я пробормотал про себя: «Я уже пожертвовал в офисе». И с теми немногими деньгами, что остались в моем кармане, я вышел на холодный воздух Торонто точно так же, как и вошел, придерживаясь той самой очищенной истины, которую Герцль сформулировал более ста лет назад: конференции и мероприятия — это мило. Но, в конечном счете, нет ничего лучше дома.

Д-р Офер Идельс — историк, постдокторант Университета Калгари.