«90% того Рома, что был до 7 октября, умерло. Внутри я все еще в Газе»

Удары плетью, длительный голод, изоляция. В плену Ром Брслбски научился справляться с физической болью, но именно изощренные унижения сломили его. Однажды террорист заставил его открыть рот и плюнул внутрь. «К побоям привыкаешь, — говорит он. — Но это унижение стало моим самым низким моментом в плену».

Почти два года Ром провел в секторе Газа, преимущественно в Дир-эль-Балахе. Сначала его держали в конспиративных квартирах, а позже — внутри лагеря для перемещенных лиц. «Я был в палатке, разделенной на три части: в одной жил террорист-командир с семьей, во второй — боевики «Исламского джихада», а в третьей — я», — вспоминает он. Долгие дни он проводил со связанными руками и ногами, часто в обнаженном виде, стоя лицом к стене с завязанными глазами и камнями в ушах, чтобы ничего не слышать. «Время от времени они заходили и хлестали меня по подошвам ног ослиной плетью. Мои ноги были фиолетовыми, я едва мог стоять».

Ром отмечает, что насилие было нормой и для семьи охранника: «Дети и жена террориста получали побои без остановки. Он управлял штабом террора прямо из дома». Особо жестоким способом издевательств стало «купание» после 28 дней без душа: террорист принес ведро с песком и мусором, заставив Рома вылить его на себя. «Они хотели заставить меня чувствовать себя животным, а не человеком», — говорит он.

«Меня ненавидели, потому что я был солдатом»

22-летний Ром был похищен с музыкального фестиваля «Нова», где работал охранником. Он убежден, что статус солдата стал причиной особого отношения. Один из похитителей, Ахмед, был на год младше него и регулярно издевался над ним. «Если я засыпал, он меня будил. Даже когда поступал приказ прекратить бить, он продолжал». В один из дней Ром не выдержал и набросился на него, пытаясь задушить. «Мне было все равно, убью ли я его и умру ли сам. Я просто хотел, чтобы это прекратилось». После этого наказания ужесточились.

Сейчас, спустя месяцы после освобождения, Ром пытается заново научиться жить. Он страдает от хронических болей, кошмаров и приступов тревоги. «90% того Рома, что был до 7 октября, умерло 8 октября, — признается он. — Осталось, может быть, 10% жизнерадостности и цинизма». Ром проходит интенсивную психологическую терапию, возвращаясь к воспоминаниям о плене, чтобы они не «взорвались» внутри него позже. От медикаментозного лечения он отказывается, опасаясь потери контроля над сознанием, как это случилось с его старшим братом, у которого на фоне семейной трагедии развилась шизофрения.

---

«Нашими страданиями превратили в политическую борьбу»

Ром несет финансовое бремя семьи, так как его родители и братья не смогли вернуться к работе из-за психологического состояния. Его глубоко ранит равнодушие общества: «Забыли о заложниках. Нашими страданиями уже по-настоящему не занимаются». Он настаивает, что и политический эшелон, и руководство силовых структур должны понести ответственность. «Мне неважно, будет ли это государственная или национальная следственная комиссия. Пусть возьмут ответственность за то, что произошло». Его возмущает, что дискуссия о заложниках стала инструментом политики: «Виноваты все. Взяли нашу историю и превратили ее в политическую борьбу».

Несмотря на боль, Ром находит силы двигаться дальше, в том числе благодаря новым отношениям с Шохам Талькер. «Иногда, когда она засыпает на мне, я жду, пока не буду уверен, что она спит, и начинаю плакать. Я хочу уберечь ее от того зла, с которым столкнулся».

Ром вырос в Иерусалиме и, несмотря на первоначальное освобождение от службы, настоял на призыве в ЦАХАЛ. Даже сейчас он верит в необходимость службы для всех, включая изучающих Тору. Однако его чувство безопасности разрушено: он всегда носит с собой перцовый баллончик и боится повторного похищения. «Мое тело постоянно напряжено. Снаружи, возможно, видят человека, который вернулся, но внутри я все еще там. Мое прошлое черное, и я пытаюсь сделать будущее розовым. Моя самая большая мечта — быть по-настоящему освобожденным из плена. Не физически, а душевно».