Амит Сосана: «Реабилитация — это путь построения новой жизни»
Амит Сосана, пережившая 55 дней в плену ХАМАС, рассказала о своем пути к восстановлению. В интервью она поделилась, как учится ценить базовую свободу и почему считает, что реабилитация — это не возвращение к прошлому, а создание новой реальности.
Полгода назад я встретил Амит Сосану на вершине хребта Аннапурна в Непале. Замерзшая среда, в которой завязались теплые дружеские отношения. Сейчас я сижу с ней в Герцлии. Жаркое израильское лето, единственный лед плавает в стакане колы. У нас есть веская причина чокнуться бокалами: на этой неделе мы совместно выпустили книгу. В процессе написания мы встречались много раз, и все же остались вопросы, которые еще не были заданы. Двое хронических любителей животных сидят вместе, чтобы подвести итоги.
Скажи, стоило ли быть похищенной и вернуться через два месяца знаменитостью? Амит одаривает меня взглядом в духе «еще секунда, и я дам тебе пощечину».
«Я так рада, что ты задал этот глупый вопрос, — говорит она, — потому что это всплывает в разных светских беседах не раз и не два, и пришло время ответить раз и навсегда. Так вот, как ты знаешь, 6 октября вечером я была в Сдероте у своей мамы, которая предложила мне остаться у нее. Если бы ты спросил меня в стиле фильма «Осторожно, двери закрываются», предпочла бы я остаться у нее и избежать всего, что произошло потом, я бы ответила тебе, что выбираю снова пройти через все, что я прошла. Но не из-за «знаменитости», а потому что все, что я пережила с 7 октября, сделало меня той, кто я есть сегодня. И мне нравится та, кем я являюсь сегодня.»
Что самое сложное в том, чтобы быть похищенной?
«Самое сложное — это лишение базовой свободы. Это не ты решаешь, когда спать, когда вставать и куда идти. Тебя держат без права выбора, и у тебя нет никакого контроля над вопросами: «Когда я вернусь домой?» и «Выйду ли я вообще отсюда живой». Секунду назад у меня была обычная и свободная жизнь, а внезапно я связана цепями в темноте. У заключенного в тюрьме наказание ограничено — он знает, на какой срок он сел. Также никто не лишает его базовых и минимальных биологических свобод: душа, туалета, еды и питья. В плену этих прав не существует. Еще одна вещь, которая сводит с ума, — это то, что ты знаешь, что дом в пяти минутах, а тебя держат в другом мире. Кстати, по этому же поводу, один из подарков, который я получила от этого «опыта», — это способность ценить самые базовые вещи, которые принято воспринимать как должное. Я понимаю, как нам повезло, что у нас есть контроль и способность выбора. Каждый раз, когда мне трудно, я вспоминаю об этом и черпаю в этом силы. Это подарок, который человек, не прошедший через плен или радикальные изменения в жизни, такие как авария, сделавшая его инвалидом, не может по-настоящему понять.»
Я размышляю на мгновение обо всех страданиях, которые она перенесла. Она была похищена 7 октября из своего дома в Кфар-Азе и удерживалась в плену ХАМАС 55 дней. В период плена боевики ХАМАС причиняли ей вред и издевались над ней эмоционально и физически. С момента освобождения она находится в сложном процессе реабилитации.
Если бы ты сидела с Творцом мира за чашкой кофе, что бы ты у него спросила?
«Я бы спросила: «Что ты от меня хочешь? Что я тебе сделала? Почему я должна была пройти через все это?». В плену мы всегда говорили пословицу на английском, чтобы попытаться понять все, что происходит: «В жизни ты получаешь то, с чем можешь справиться», но со сколькими еще трудностями мне придется столкнуться? Мне хочется, чтобы мне уже стало легко. Чтобы я просыпалась каждое утро с улыбкой. Я хочу, чтобы настоящее было достаточно оптимистичным, чтобы я могла сказать от всего сердца: что было, то прошло, но с этого момента будет намного лучше.»
Если Всевышний скажет тебе: «Окей, я принимаю, я перегнул палку. Я компенсирую тебе желанием», что бы ты попросила?
«Чтобы он дал мне силы справляться с тем, что придет сейчас, так же, как он помог мне тогда. Чтобы он помог мне продолжать быть сильной и в жизни после плена. Чтобы я всегда помнила, как мне повезло, что я вышла оттуда, и как нельзя принимать ничего в этой жизни как должное: свободу, воздух, просторы. Чтобы я смогла помнить это в моменты, когда мне кажется, что у меня больше нет сил справляться.»
Путь к исцелению
«В первую ночь в Катманду я пережила приступ паники, который застал меня совсем не готовой. Комната, в которой я должна была спать, напомнила мне Газу. Цвета, душ, запах. Ори Кайзер, дорогой друг и один из организаторов похода, спросил меня, хочу ли я сменить комнату и чтобы они попытались найти мне решение. Я отказалась. Я решила справиться.»
Считаешь ли ты, что из-за вещей, через которые ты прошла, ты более чувствительна и способна видеть скрытые страдания других?
«Безусловно. Я суперчувствительна. Я всегда была такой. Но сейчас это иногда невыносимо. Я чувствую, что мое сердце слишком открыто, и иногда слишком трудно вместить. Каждый раз, когда я слышу, как кто-то рассказывает об опыте плена, похожем на то, что прошла я, я буквально ломаюсь. Мне трудно. Я начинаю плакать. Плакать так, что это идет глубоко изнутри. Именно когда это страдание кого-то другого, мне легче подключиться и выпустить печаль. Это не происходит со мной, когда я думаю о том, через что прошла я. Там я все еще подавляю.»
«Мои силы возвращаются». Вопросы, которые беспокоили меня в походе, не перестают грызть. Как тот, кому никогда не доводилось быть похищенным, я пытаюсь уточнить понимание: насколько такое событие может изменить ядро души? Как ты думаешь, будет ли момент, когда ты скажешь: «Я закончила быть похищенной. Я закончила процесс реабилитации»?
«Я надеюсь, что наступит день, когда плен будет лишь главой в моей истории, а не главным заголовком. Понятно, что невозможно стереть такой опыт. Травма всегда будет частью меня. Но я верю, что можно прийти к месту, где она не управляет мной. Может быть, реабилитация — это не цель, к которой нужно прийти, а своего рода путь, по которому постепенно учишься идти. Я чувствую, что моя идентичность снова становится шире, чем слово «похищенная», и это для меня победа. Поход в Непал напомнил мне, что я все еще способна ставить перед собой цели и справляться с трудностями. Это была значимая веха, но одна из многих в пути, который все еще продолжается. Мне была дана возможность увидеть себя не только через то, через что я прошла, но и через то, что я все еще способна делать. С этой точки зрения поход на Аннапурну был не чем иным, как вехой в реабилитации.»
Какие части твоей жизни, по твоему ощущению, реабилитированы? Какие части все еще хрупкие и нуждаются в продолжении реабилитации?
«Я чувствую, что мне удалось восстановить многое из моего доверия к себе и к людям в целом. Я вернулась к мечтам, к постановке целей и к тому, чтобы делать вещи, которые меня наполняют. Я чувствую, что начало этого было только с возвращением всех похищенных из Газы. До тех пор я не могла даже начать думать о таких вещах. Вина была настолько велика, что я даже не хотела думать о будущем, об обычной жизни, обо всем, что не связано с похищенными. Как только они вернулись, что-то освободилось. Внезапно я обнаруживаю, что делаю что-то веселое без чувства вины.»
В каких аспектах ты чувствуешь, что изменилась?
«Возможно, самое заметное — это изменение в моем уровне энергии. Уровень энергии и уровень концентрации сильно снизились. Но это улучшается. Сегодня мне удается делать вещи, которые год назад были намного сложнее, повседневные вещи: посмотреть фильм, выйти на прогулку в парк и даже убраться в доме. В течение долгого времени почти вся моя энергия уходила на само преодоление. Сегодня у меня больше места для других вещей. Для друзей, для семьи и для радости. Мне все еще нужно прислушиваться к себе, и я все еще не всегда могу брать на себя обязательства, как мне хотелось бы, но я чувствую, что мои силы постепенно возвращаются. На одной из встреч с моим психологом я смогла заметить тенденцию к изменениям. До тех пор большинство наших разговоров касались того, через что я прошла. В той беседе я просто говорила с ней о самой жизни, о свидании, которое было, о ком-то, кто меня разозлил, о рутинных вещах, через которые проходят все. Она улыбнулась и сказала, что рада, что это темы разговора. Внезапно я поняла, что моя жизнь больше не вращается только вокруг травмы. Появилось место и для самых обычных вещей, и это, на мой взгляд, значимая часть реабилитации. Это также выражается в том, что я меньше говорю о том, что произошло. Не потому, что это менее важно или менее больно, а потому, что это больше не заполняет каждый момент и каждую мысль. Не пойми меня неправильно, это не значит, что сейчас все в шоколаде. Есть утра, когда я просыпаюсь с тяжелым чувством и грустью, которую трудно утешить. Но я работаю над этим и пытаюсь вставать каждый день и стремиться к еще одному позитивному изменению, потому что я ненавижу это чувство. И также во всем, что касается чувства безопасности, есть дни, когда тело и душа напоминают мне о том, что я прошла, даже когда я знаю, что я в безопасности. Я узнала, что реабилитация — это не обязательно возвращение к той, кем я была раньше, а построение новой, полной и значимой жизни.»
Когда ты смотришь сегодня на «Амит конца 2023 года», ту, которая была там в плену — чувствуешь ли ты, что она другой персонаж, или тебе удается увидеть четкую связующую линию между ней и Амит, которая сидит передо мной сегодня?
«Я думаю, что есть очень четкая линия, которая соединяет нас. Многое во мне изменилось, но ядро осталось тем же ядром. Даже сегодня я та же Амит, которая всегда любила свою тишину, которая всегда была чувствительной, упрямой, оптимистичной и верила в людей. Понятно, что плен изменил меня, то, как я смотрю на жизнь, на людей, и понимание того, что действительно важно в этой жизни. Он научил меня ценить вещи, которые когда-то казались само собой разумеющимися, и он также оставил во мне шрамы, которые всегда будут со мной. Но я не чувствую, что плен забрал у меня то, кем я являюсь. Я думаю, что одна из вещей, которые помогли мне выжить, — это то, что в каком-то смысле я не отказалась от себя. Даже когда все вокруг пыталось сломить меня, во мне оставалась вера, что мне нужно просто продержаться еще немного и что в конце концов со мной все будет в порядке, я выйду оттуда и вернусь домой. В конечном счете, плен очень сильно изменил мою жизнь, но не изменил того, кем я являюсь, и моих ценностей, сострадания и оптимизма. Мне так важно, что ему не удалось забрать у меня все это. Иногда я даже чувствую, что это укрепило все эти качества.»
Жизнь после плена
Ты вернулась в реальность, в которой вся страна все еще находится внутри события, когда война продолжается и другие похищенные все еще там. Как проходят процесс личной и интимной реабилитации, когда снаружи все так шумно, кроваво и публично?
«Когда я была в плену, я все время представляла, что будет, когда я выйду оттуда живой. Я думала, что в ту секунду, когда я освобожусь, я буду самым счастливым человеком во вселенной и оставлю травму и боль позади. Я представляла, как я немедленно еду забирать своих кошек из кибуца, я думала, что буду жить в Сдероте и что вернусь на свою работу. Я не представляла, что мир, который я знала раньше, так изменился. Я не знала всего, что произошло здесь за два месяца, что я была в плену. Вначале, после освобождения, пытались не дать мне узнать все, что произошло, и все же я могла чувствовать в воздухе, видеть на лицах людей большой разлом, который все еще присутствует. Я поняла, что моя реабилитация не произойдет в тишине. Я вошла в новую реальность, в которой я не только пытаюсь реабилитироваться, но и становлюсь своего рода публичным человеком. Любовь и поддержка от людей поразили меня. Я слышала от людей, которых не знала, как они молились за мое благополучие. Я выступала перед аудиторией, давала интервью, ездила по миру, озвучивала свой голос и голоса тех, кто не мог озвучить свои. И была также постоянная боль за моих друзей, которые остались в плену. Трудно объяснить это чувство: с одной стороны, ты свободна, но твое сердце, душа, все еще там. Каждый раз, когда я пыталась немного вернуться к жизни, меня сопровождала мысль о них. Я могла буквально чувствовать то, что чувствуют они, когда они там, и это убивало меня. Я чувствовала глубокое обязательство делать все, что могу, чтобы напоминать, что они все еще там, и что нельзя переставать бороться за них. Большим вызовом было найти баланс между двумя вещами. С одной стороны, позволить себе реабилитироваться, а с другой стороны, ответственно продолжать общественную борьбу. Это было нелегко, потому что даже когда я хотела выйти, говорить и бороться, у меня не всегда было достаточно сил, чтобы сделать это. Я все время ходила с чувством, что должна делать больше. Что я делаю недостаточно. Но на самом деле я была не в состоянии. Со временем мне удалось найти баланс между реабилитацией и общественной борьбой, но до тех пор, пока они не вернулись, это напряжение всегда сопровождало меня.»
Из связи между Амит и мной — двумя людьми, которые любят природу, походы и животных — родилась книга «Моя похищенная подруга» (издательство «Едиот Сфарим»), о восхождении из глубины туннелей до вершины горы. Какое чувство у тебя было, когда ты впервые держала в руках книгу, которая рассказывает твою историю?
«Когда я держала книгу в первый раз, я чувствовала, что она подводит итог большему, чем просто процесс написания. Сам процесс не всегда был простым. Иногда даже пугающим. Но когда я открыла книгу и увидела все мелкие детали: от вступительного стихотворения до послесловия, внезапно все соединилось. Я чувствовала, что это исторический документ. Что меня особенно взволновало, так это то, что послесловие было написано после того, как последний из похищенных был возвращен. В этом было для меня очень сильное чувство закрытия круга. Как будто сама реальность позволила закончить книгу в правильный момент времени. Когда я держала книгу в первый раз, я видела не только историю плена. Я видела путь, который я проделала с тех пор, чтобы вернуться к тому, чтобы быть просто Амит.»
Были ли опасения во время написания книги?
«Были опасения. Прежде всего, это не была книга, которую я написала сама. Мне было очень важно, чтобы если уж кто-то рассказывает мою историю, чтобы он делал это так, чтобы это было верно мне, фактам, чувствам, моему голосу и тому, кем я являюсь на самом деле. Я думаю, что во мне был своего рода избегание. Мне было трудно вернуться туда, снова открыть то, через что я прошла. Оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, я просто еще не была готова. Я даже не знала, как сказать это самой себе. Также у меня возникла мысль, что, возможно, это рано. Нахожусь ли я уже в месте, где я могу смотреть на все это со стороны? Может быть, я все еще слишком близка к тому, что произошло. Что мне помогло, так это время, и в основном доверие, которое мы строили медленно и осторожно на протяжении всего пути. Я научилась узнавать тебя и доверять тебе. Я знала, что ты действительно слушаешь меня, что ты понимаешь и уважаешь мой темп, даже когда я внезапно исчезаю на неделю. Я доверяла тебе и чувствовала, что мы пишем книгу вместе и что ты прислушиваешься ко всем моим замечаниям. По мере того как процесс продвигался, я чувствовала, что ты действительно узнаешь меня, и это дало мне уверенность продолжать. Сегодня я понимаю, что мне не нужно было быть полностью готовой, чтобы начать. В некотором смысле, сам процесс, через который мы прошли, был частью того, что помогло мне быть готовой.»
Официант подходит и спрашивает: «Убрать у вас?», «Да», — говорю я и подмигиваю Амит, — «Спасибо. С соленым, горьким и кислым мы закончили. Сейчас нам нужно немного сладкого».
