Боль братьев и сестер погибших: «Наша жизнь — это продолжать функционировать, когда внутри всё треснуло»

Йогев Тамам из Ришон-ле-Циона потерял брата Адира и невестку Шираз, которые направлялись на вечеринку «Нова» в праздник Симхат Тора 7 октября 2023 года. В первые месяцы после трагедии Йогев искал место, где он почувствовал бы себя причастным и понятым, но организации, с которыми он сталкивался, не отвечали его потребностям. После того как его жена увидела статью об ассоциации «Ха-ахим шелану» («Наши братья») и воодушевила его обратиться туда, он пришел на мероприятие, которое она проводила в его первый День памяти в качестве брата погибшего.

«Мне хватило одного вечера, чтобы понять, где я нахожусь, и на следующий день я решил стать волонтером ассоциации. В последний год я даже работаю в ней. Уникальность организации в том, что она предназначена только для братьев и сестер, потерявших близких — не для вдов, не для сирот, не для родителей. Она нейтрализует все разделяющие факторы: религию, политические взгляды, сектора — и концентрируется на общем. Здесь завязались связи и дружба, основанные исключительно на статусе “брат погибшего”».

Тамам чувствует, что как со стороны властей, так и со стороны общества в Израиле боль братьев и сестер отодвинута на второй план. «Истеблишмент не видит и не признает нас частью круга семей погибших, помимо финансирования психологической помощи раз в неделю. Что касается общества, там меня тоже просто не замечают. Как брат погибшего я не на последнем месте — я “под ковром”. Все впереди меня: родители, вдовы, сироты, подруги погибших, а маленькая точка пыли — это брат погибшего. Кто-то недавно сказал мне ужасную фразу: “Ну что ты, уже два года прошло”. Как будто я прошел период выздоровления и должен снова стать тем же человеком, каким был до утраты. Пойди объясни людям, что жизненная рутина изменилась. Достаточно того, что мне говорят “брат”, и это начинает болеть. Уже на семидневном трауре (шива) мне говорили: “Ты должен быть сильным ради родителей”, и даже сейчас меня спрашивают, как дела у родителей. Редки люди, которые спрашивают меня: “А как ты?”».

А как ты на самом деле?

«Сегодня я в порядке. Бывают дни, когда мне хуже. Улучшение не линейно, это идет волнами».

В дополнение к утрате Йогев справляется с посттравмой вследствие того, что видел тяжелые сцены во время поисков своего брата. «Это имеет прямую связь с тем фактом, что я брат погибшего. Сам стук в дверь создает травму, даже без того, что я видел».

Он рассказывает, что ассоциация, действующая по всей стране, организует мероприятия, общинные встречи, ретриты, поездки, терапевтические семинары по эмоциональной устойчивости, уникальные каналы увековечивания и семинары по письму для проработки утраты, при этом конечная цель — создать сообщество братьев. «Когда я чувствую, что мне нужно поговорить, всегда есть брат или сестра, которые будут доступны даже в два часа ночи, когда мысли роятся».

«Ха-ахим шелану» была основана в 2017 году Элисафом Перецем и Ной Пери, потерявшими братьев, из желания построить именно те сообщества, о которых рассказывает Тамам, для братьев и сестер из всех слоев израильского общества, от Войны за независимость до сегодняшнего дня. Помимо сообщества, у ассоциации есть еще одна цель: расширить круг увековечивания и создать место, где братья и сестры могут рассказать о павшем близком, о том, каким человеком он был, о ежедневной борьбе с его отсутствием и о связи, которая у них была. Для этого ассоциация инициировала «Встречи братьев», в рамках которых каждый год в День памяти сотни братьев выходят и рассказывают о брате, которого они потеряли. Кроме того, в течение недели памяти по всей стране проходят многочисленные мероприятия (семинары по письму, дискуссионные сообщества, углубленные поездки, музыкальные события, выставки).

«К сожалению, в последние годы к нашей ассоциации присоединились тысячи братьев и сестер, потерявших близких», — говорит Эльад Азулай, генеральный директор «Ха-ахим шелану». «С целью проработки, укрепления и обретения чувства принадлежности и поддержки мы создали широкий спектр проектов для них и для тех, кто потерял близких давно. Также к 78-летию государства ассоциация создает интерактивную художественную инсталляцию в “АНУ — Музее еврейского народа” совместно с Министерством культуры и спорта, чтобы дать место голосу и особому взгляду братьев и сестер погибших».

С начала войны «Железные мечи» ассоциация инициировала семинары по сторителлингу для братьев, чтобы они умели лучше рассказывать свою историю. В серии встреч под руководством Итая Хахмы братья и сестры учатся, как стоять перед аудиторией, как сделать историю более интересной, как рассказать о себе через призму утраты. «Это хорошая возможность для нас передать память. Для нас это еще один способ увековечивания», — свидетельствует Тамам. «В прошлом году я посетил несколько учебных заведений и встречи беговых групп. Сначала я очень волновался и заикался, чувствовал, что история неполная. Семинар помогает мне сформировать её. В этом году это мой третий День памяти, и у меня уже больше уверенности прийти и рассказать историю, несмотря на волнение».

Вследствие семинара Йогев выстроил историю иначе: на этот раз он свидетельствует о том, кем он был до утраты, каким оптимистичным человеком с радостью жизни он был и как с тех пор, как потерял брата, прошел через многие кризисы, депрессии и тревоги. «Сегодня я уже понимаю, что из печали и глубокого кризиса мы должны расти. Верно, бывают дни, когда мне не очень хорошо, но и оптимизм ко мне вернулся. Адир, мой брат, был человеком, который любил жизнь. Он жертвовал и волонтерил для людей, которых знал, и просто для прохожих. Он был электриком по профессии, а также инструктором по плаванию для младенцев. Любил вечеринки на природе и был убит максимально близко к тому, что любил. Сегодня мы продолжаем его путь: раз в год мы устраиваем вечеринку в его память, и его бескорыстную любовь мы передаем дальше. Мы сохраняем его ценности, и это делает нас лучшими людьми».

«Акцент, наконец, на мне»

Ходая Гури-Офри (31 год), замужем, мать двоих детей из Лода, потеряла в резне в праздник Симхат Тора двух своих братьев, Рафаэля Ариэля и Рои Хаима, да отомстит Господь за их кровь. Праздник они проводили в Офакиме у родителей, но когда тем утром послышались выстрелы, оба брата выбежали наружу и не вернулись. «Люди забывают, что быть сестрой погибших — это одно из непростых испытаний. Я потеряла двух братьев, но в каком-то смысле я потеряла всё. Вся моя семья изменилась. Мои родители не те же самые, и вдруг, волей-неволей, теперь я старшая сестра, и на мне ответственность за мою младшую сестру и за моих родителей, которые постарели на десятилетие. Несмотря на всё это, мы, братья и сестры погибших, получаем гораздо меньше инструментов, которые помогли бы нам справляться. К моему большому сожалению, этому не дают места ни в одном органе, кроме психологической помощи».

С тех пор как пали её братья, Ходая столкнулась с бесчисленными вызовами: её муж ушел на резервистскую службу (милуим), она родила и была с двумя маленькими детьми дома. Параллельно она пыталась поддерживать свою сестру, которая борется с приступами паники, и свою мать, которая в первый День памяти несколько раз теряла сознание. Она не знала, куда идти, кто в ней нуждается больше, и её собственные потребности остались далеко позади.

«Я была в режиме выживания, даже не пошла на терапию. Утрата, беременность, милуим, роды — у меня не было времени, чтобы справиться с тем, что я чувствую. После родов я заставила себя пойти на терапию, которую была вынуждена прекратить, потому что муж снова ушел в милуим. Одна из вещей, которая больше всего дает силы — это встречи в ассоциации, быть частью группы равных, чувствовать, что я не одна. А также можно, наконец, рассказать нашу историю с акцентом на тебе, а не только на тех, кого мы потеряли. У меня была такая хорошая связь с моими братьями, и жить без них — это чувство нехватки, которое ощущается изо дня в день».

Ходая особенно рада семинару по сторителлингу, на котором другие братья рассказывали свои истории, когда она вдруг услышала, что еще люди сталкиваются с трудностями, с которыми она до сих пор думала, что справляется в одиночку. «Я слышала, как кто-то сказал моей маме нечто несусветное: “Твои дочери должны бросить всё и жить рядом с тобой”, но это не так просто, мы с мужем построили что-то вместе, и нельзя просто всё обрезать. Так что счастье, что эта ассоциация была создана, потому что сюда можно принести всё и выложить на стол».

---

«Быть собой, не извиняясь»

Пять с половиной лет назад Хагит Юдкевич (49 лет из Нетании) потеряла брата, раввина Шая Охайона, который был убит в теракте на перекрестке Сгула. К ассоциации «Ха-ахим шелану» она присоединилась вслед за тремя своими детьми после того, как её сын, Амит, покончил с собой из-за травмы. «Они присоединились как братья погибшего и сказали мне: “Но мама, ты ведь тоже сестра погибшего, так присоединяйся и ты”».

Одну из первых фраз, которую Хагит сказала своему мужу после похорон их сына, было то, что она не готова к тому, чтобы её дети переживали то, что переживает она как сестра погибшего. «Когда ребенок падает, происходит смена ролей — дети заботятся о родителях вместо того, чтобы было наоборот. Как сестра погибшего я получила очень тяжелую роль на свои плечи. Семейная ситуация меняется, и братья не очень-то учитываются в процессе траура. Как сестра я была занята трудностями моей мамы, вдовы моего брата, его детей-сирот, и не была занята своим трауром и своей болью».

Вследствие того, что она прошла, она понимает сегодня необходимость дать место для выражения всем видам утраты. Эту потребность она направляет не к родителям, а к обществу и государству. «Я рада существованию ассоциации, которая объединила группу равных и говорит: есть с кем поговорить, мы видим вас как часть первого круга, мы понимаем, что ваше противостояние — это сложное противостояние. Вы не только справляетесь с собой, но и держите так много. Само это место позволяет, дает легитимацию».

Хагит также участвует в семинаре по сторителлингу, а в прошлом году приняла участие в семинаре по письму и свидетельствует, что это был первый раз, когда она написала о своем брате. «Было что-то в той группе, что позволило мне написать о Шае и быть там как сестра. То, что происходит на нынешнем семинаре, именно потому что это несколько встреч в интимной группе, превратило её в терапевтическую без намерения на то. Здесь есть место рассказать вещи, которые я, возможно, не расскажу потом вовне. Это безопасная группа, и в ней можно прорабатывать чувства с людьми, которые понимают твое положение».

Что это дает, когда вдруг не только история является самой сутью, но и брат погибшего становится центром, героем?

«Пока что я рассказываю историю под этим углом только в группе, и это очень обнажает и переполняет. Я вступаю в конфликт с собой и справляюсь с тем, что всплывает. Я смотрю на себя со стороны через взгляд группы. У нас было три встречи, и они сопровождают меня, они делают мои дни более чувствительными, расшатанными и задумчивыми, потому что задаваемые вопросы, произносимые высказывания, необходимость стоять перед группой и говорить — поднимают очень многое».

Так для чего это делать, если это так переполняет?

«Это хороший вопрос. В конце концов, это единственное место, где я чувствую, что могу быть “собой на полную”, не извиняясь, не объясняя. Одна из вещей, которую я обнаружила в себе, это то, что когда я рассказываю историю, я очень забочусь о слушателях, чтобы не обременять их, не преувеличивать. Я часто использую юмор и более смешные истории, чтобы “беречь” аудиторию. Здесь этого нет, потому что моя история не хуже истории остальных членов группы. Кажется, я продолжу смягчать, когда буду стоять перед другой аудиторией, но я думаю, что смогу принести и более тяжелые, и более болезненные места».

---

«История — это своего рода исцеление»

Литаль Хальфон (30 лет) из Кирьят-Гата потеряла свою сестру, Лиз Хальфон-Альхарар, 7 октября, когда террористы ворвались в её дом в кибуце Холит и убили её и её мужа Меира. «Моя сестра была первым звонком по любому поводу, и в тот день в 6:30 утра, в телефонном разговоре, она сразу сказала мне позаботиться об остальных братьях. Примерно через час моя племянница позвонила мне и сказала: “Литаль, в маму выстрелили, мама умерла, приди сохрани меня”. Я сказала ей зайти в шкаф и что я иду. Мой сосед остановил меня по дороге к ней, сказал мне: “Твоя мама сейчас потеряла ребенка, она не может потерять еще одного”. Это наша история, и мы учимся с этим жить».

Литаль, которая рассказывает свою историю в рамках ассоциации, мечется между моментами, когда ей удается сохранять рутину, и теми, когда она ломается, потому что любая мелочь напоминает ей о сестре. «Я все время хочу позвонить ей, и трудно продолжать жизнь. Она обещала сопровождать меня, когда я выйду замуж и рожу детей, но её здесь нет. Я привыкла говорить с ней постоянно, в 3 часа ночи, по дороге на работу и на обратном пути из милуима, а теперь — вакуум».

Хальфон всё еще трудно поставить себя в центр, как того требует семинар, потому что это противоречит тому, как она была воспитана. «Иногда я даже чувствую небольшую вину, потому что это сразу — она. До сих пор история была её историей, и я не останавливалась проверить, как я, в том числе с точки зрения моей боли. Когда я рассказываю сегодня со своего ракурса, это фактически вскрывает боль. Вдруг я чувствую это и проверяю, как я это чувствую. До сих пор я была в режиме функционирования, под контролем. Я спрашиваю себя сейчас, как я не дала себе больше расклеиться, побыть с трауром. Иногда я хочу этого. Я чувствую, что мне больше нужен мой момент, потому что я потеряла кого-то, кто был больше, чем жизнь. Я чувствую, что недостаточно горевала и недостаточно соединилась со своей болью. Так что рассказывать историю со своей стороны — это своего рода исцеление».

Жизнь между масками

Адвокат Сиаль Бускила (32 года), женат, отец двоих детей из Ашкелона, потерял свою младшую сестру, Амит, которая была убита на “Нове” и похищена в Газу. В течение долгих месяцев члены её семьи верили, что она жива, пока в мае 2024 года она не была возвращена в Израиль в ходе военной операции вместе с Ициком Гелерентером и Шани Лук, благословенна их память.

До семинара ассоциации братьев Сиаль отказывался ставить себя в центр. Он видел в своей сестре своего рода звезду, при жизни и после смерти. «Вдруг происходит смена ролей, и мне это трудно. Я в процессе адаптации, это процесс, который еще не закончился». Ему хорошо быть в группе равных, которую предоставляет ему ассоциация. «Когда кто-то вовне понимает, кто я — он смотрит на меня с жалостью, и этот взгляд довольно надоел. Я не хочу, чтобы меня жалели или делали мне поблажки, потому что я брат погибшей, я хочу делать как все».

Когда Амит была похищена, Сиаль был в разгаре периода стажировки в юриспруденции. «И так это ужасно трудно — закончить стажировку, высокое давление, зарплата стажера, а потом 7 октября. Когда моя сестра всё еще числилась похищенной, моя мама сказала мне: “Ради Амит ты преуспеешь, ты не бросишь сейчас”. Мне удалось закончить стажировку, а потом нашли мою сестру в туннеле в Джебалии, через восемь с половиной месяцев после того, как она была похищена. Всё это время мы верили, что она жива, и боролись зубами, летали по всему миру, я даже выступал в Конгрессе».

После стажировки и похорон сестры Сиаль просил взять время на отдых перед сложными экзаменами в коллегию адвокатов, но мать не позволила ему. «Моя мама снова пришла и сказала мне: “Нет, ты пойдешь сдавать экзамены сейчас ради меня и ради твоей сестры”. И тогда я учился так сильно, как только мог. Я сдал экзамены с очень высоким баллом, вопреки всем шансам в моем состоянии. Амит ходила среди своих подруг и говорила: “Мой брат — адвокат”, когда я был вообще на первом курсе. Я сейчас строю лекцию для студентов о том, как мне удалось продолжать вопреки всем шансам. Семинар помогает мне выстроить это. Я хочу показать другим, что даже в самой преисподней можно, если у тебя есть цель».

В дополнение к этой лекции, в эти дни Сиаль строит лекцию, основанную на том, что он называет “рутиной масок”, которую он усвоил волей-неволей как брат погибшей. «Я заставляю себя каждое утро вставать с кровати, хотя не хочу, но у меня есть роль: я отец, муж, у меня есть работа. Поэтому я встаю и надеваю на себя маску, которую я ношу перед детьми: счастливого отца, того, кто внушает чувство безопасности».

Но затем адвокат Бускила садится в машину и едет на работу. Там, в дороге, он проходит через постоянный ежедневный кошмар: воспоминания, флешбэки, глубокая печаль. А когда он приезжает на работу, он надевает маску эффективного, приятного, счастливого адвоката, транслирует, что всё в порядке. По дороге домой он снимает маску, и снова он один на один с ужасом, при этом на этот раз темнота усиливает трудности. «И тогда я доезжаю до парковки дома, поднимаюсь и снова надеваю маску. Большая улыбка, открываю дверь и “При-вет!” и “Как прошел твой день?”. На мне маска заботливого отца и присутствующего мужа, пока все не заснут. Тогда я снова встречаюсь с собой. Я смотрю на звезды, закуриваю сигарету и говорю об Амит от сердца. И это жизнь братьев и сестер погибших — мы продолжаем функционировать, несмотря на то что внутри всё треснуло. Нет момента, когда траур прекращается».

До семинара Бускила концентрировался на своей сестре. «Амит была очень веселым человеком, она была ходячим представлением, красавица, младше меня по возрасту, но больше меня во всем, в чем только можно. Она излучала свет, всегда создавала много шума и танцевала, с заливистым смехом, и каждый видел в ней своего лучшего друга. Она была свободной птицей без границ. Она была стилистом, одевала Насрин и других звезд, а потом сидела с ними за кофе».

Вследствие семинара он изменил свою точку зрения. «В конечном счете, я — это событие, потому что мне удается вставать каждое утро и функционировать, и быть мужем, и отцом, и адвокатом, и другом, и сыном для мамы, хотя я легко мог бы впасть в черную меланхолию и не выйти из неё. У меня не было даже двух дней, чтобы погоревать как следует. Я не нашел для себя времени в том марафоне, который описал. Я боюсь, что если я сделаю это, я разлечусь вдребезги, что душа не сможет понять, что всё, я больше не увижу свою младшую сестру. Я помню, как мы с Амит смотрели на Дни памяти со стороны, наблюдали за семьями на церемониях, в репортажах. Сопереживали всем, но не были частью круга семей погибших. Я не верил, что это может случиться со мной, а сегодня День памяти — это и мой день».