«Он сказал: “Папа, они здесь, они выломали дверь”»: глава регионального совета Шаар-ха-Негев вспоминает моменты страха
Личная трагедия, постигшая Ури Эпштейна 7 октября, когда он потерял мать, сына и двух зятьев, привела его к руководству региональным советом Шаар-ха-Негев в самые тяжелые для него времена. В интервью он вспоминает утро, проведенное с дочерью в защищенной комнате (МАМАД), и предупреждает, что игнорирование высшим командованием кризиса доверия к ЦАХАЛу приведет к экзистенциальной катастрофе, более масштабной, чем любой другой фронт. Несмотря ни на что, он объединяет руководство городов и филантропов, чтобы превратить Западный Негев в национальную лабораторию роста.
Для Ури Эпштейна, главы регионального совета Шаар-ха-Негев и уроженца Кфар-Азы, жизнь в кибуце у подножия сектора Газа была воплощением сионистской мечты. «Страна неограниченных возможностей», — так он описывает свое детство там в 70-х и 80-х годах.
В интервью для подкаста «На пути к Израилю» под руководством Идана Тендлера, на фоне шокирующего отчета, опубликованного на этой неделе организацией «Совет октября» о ситуации в приграничных районах спустя примерно 3 года после резни, Эпштейн возвращается к утру 7 октября — дню, когда мечта разбилась вдребезги и оборвала жизни пяти членов его семьи.
В 07:00 утра, поняв, что происходит что-то необычное, его жена Айелет отправилась в дом его родителей, чтобы помочь. «Через несколько минут она звонит мне и говорит: “Твою маму убили. Она мертва, здесь террористы”». Впоследствии выяснилось, что его жена чудом спаслась, войдя в дом через несколько секунд после того, как террористы перешли в соседний дом.
Эпштейн остался в защищенной комнате (МАМАД) со своей 12-летней дочерью Альмой, в то время как остальные члены его семьи были разбросаны. Его старший сын Нета был в молодежном квартале вместе со своей невестой Ирен, а средняя дочь Рон находилась на годовой службе на Хермоне.
08:45: «Армии нет, я никого не слышу»
На фоне сообщений об исчезновении его зятя, главы регионального совета Шаар-ха-Негев Офира Либштейна (память о нем благословенна), Эпштейн вышел наружу. Либштейн, который был фельдшером, взял оружие из оружейной комнаты и побежал сражаться, но пал в бою. «Я и мой племянник, старший сын Офира, нашли его. Сначала я даже не понял, что это он», — вспоминает Эпштейн.
Как бывший офицер, прослуживший 25 лет на высоких оперативных должностях (в том числе в спецподразделениях, АМАН и Оперативном управлении), Эпштейн осознал масштаб провала. «Сейчас без четверти девять утра. Я говорю себе — этого не может быть. Мы в эпицентре событий с половины седьмого, уже девять тридцать, а армии здесь нет. Я никого не вижу и никого не слышу».
Он начал отправлять сообщения своим друзьям в высшем командовании ЦАХАЛа, включая начальника Генштаба Герци Халеви (который был его непосредственным командиром в прошлом), и сообщил о смерти Либштейна в отчаянной попытке «встряхнуть людей».
11:30: Последнее сообщение от Неты
Эпштейн вернулся в защищенную комнату и продолжил переписываться с сыном Нетой, который был заблокирован в молодежном квартале. «В 11:30 я пишу ему оставаться в защищенной комнате, потому что ВВС собираются наносить удары. Он отвечает мне: “Папа, они здесь. Они выломали дверь”. Шесть минут спустя, в 11:36, Ирен (невеста Неты) пишет мне: “Он мертв. Здесь начался пожар, что делать?”».
В тот ужасный момент Эпштейн понял, что должен действовать. «Я понимаю сейчас, что у меня есть миссия — спасти Ирен. Я не могу спасти ее физически, но, по крайней мере, поддержать ее надеждой, чтобы она не чувствовала себя одинокой в этом хаосе».
Все эти часы Эпштейн пытался защитить свою 12-летнюю дочь Альму от кровавой реальности. «Тело напряжено, адреналин. Мой дядя рыдает в трубку, а я каждый раз выхожу из защищенной комнаты, чтобы прослушать сообщения». Пока вечером Альма не сказала ему фразу, которая сломила его: «Папа, тебе не нужно каждый раз выходить из дома. Я все слышу».
«Мне не удалось защитить ее от правды», — описывает он с чувством жгучего провала. Он перечислил ей список погибших, но тут наступил переломный момент: «Мы в самой низкой точке, без надежды. И тогда я говорю ей: “Я не знаю, как с этим справляться, но я обещаю тебе, что мы будем жить полной и счастливой жизнью. У меня есть веская причина жить — у меня есть ты, Рон и мама”. В одно мгновение это стало переключателем в голове. У меня есть миссия, они не заслуживают того, чтобы мы были живыми мертвецами».
Кошмар выживания продолжался и в воскресенье. Эпштейн и его дочь были эвакуированы под огнем. По пути произошел момент, когда его доверие к системе окончательно рухнуло: солдаты отказались выходить и спасать мать-одиночку с маленьким ребенком из дома напротив. «Мне говорят: “Кто не может прийти к нам, того мы не можем забрать”. Это был самый большой шок, который я получил», — вспоминает он. Эпштейн сам вышел под огонь и спас соседскую семью.
«Крах доверия к ЦАХАЛу — это стратегическая угроза»
Несмотря на боль и глубокий надлом, Эпштейн направил энергию в общественную деятельность и решил баллотироваться на пост главы совета Шаар-ха-Негев. «Я делаю это не ради тех, кого я потерял, я делаю это ради того, что я не готов потерять», — объясняет он.
Как глава совета, Эпштейн ставит тревожное зеркало перед руководством страны и армии, предупреждая об экзистенциальной опасности: «Армия не понимает масштабов кризиса общественного доверия, который существует. Поколение, которое было 7 октября, такие как Герци Халеви и Ави Розенфельд, поняли реальную необходимость в исправлении. К сожалению, сегодня есть командиры в армии, которые ведут себя так, будто мы даже не в 6 октября. Мы никогда не были в таком глубоком кризисе доверия.
На мой взгляд, это стратегическая угроза номер один — больше, чем Иран и больше, чем «Хезболла». Потому что, когда доверие общества будет подорвано, все рухнет изнутри. Это причина, по которой люди платят налоги, отправляют детей в армию и выбирают жить рядом с границей. Правительство и армия просто этого не понимают».
«Если мы восстановим только то, что было — мы провалились»
Несмотря на резкую критику, Эпштейн возглавляет настоящую революцию в регионе. Он говорит о превращении Шаар-ха-Негев в «национальную лабораторию того, как Государство Израиль должно вернуться на правильный путь». В рамках этой концепции он преодолел исторический разрыв между кибуцами и городом Сдерот, заручившись беспрецедентным сотрудничеством мэра Алона Давиди. «Я сказал ему: жителям Шаар-ха-Негев очень важно, чтобы Сдерот был сильным. Давайте создадим команду, которая построит общее видение будущего на ближайшее десятилетие».
Он продвигает «экономику смысла» — концепцию, которая поощряет людей оставаться в регионе не только из-за заработка, но и из-за чувства миссии и добавленной стоимости. «Если мы восстановим то, что было, мы провалились», — постановляет он. «Мы должны построить что-то гораздо лучшее. Хайтек-парк, растущий колледж, сильные сообщества».
Доказательство победы духа он черпает именно у молодежи Кфар-Азы, окровавленного кибуца, который все еще пытается найти свой путь заново: «Я проверяю данные о призыве. Подавляющее большинство призывников из Кфар-Азы продолжают идти в боевые части и на качественные должности. Это дает мне много надежды. Оптимизм — это не чувство, оптимизм — это план работы. Это способность стремиться к будущему, которое мы хотим, и видеть, что люди идут с нами».
