История Малы Циметбаум: первая женщина, сбежавшая из Освенцима

Миллионы людей прошли через ворота Освенцима, но Мала Циметбаум была первой женщиной, которой удалось оттуда бежать. В своей новой книге «Женщина, сбежавшая из Освенцима» автор исторических романов Элли Мидувод представляет историю заключенной номер 19880 — одну из величайших историй любви, доказывающую, что даже во тьме человеческое сопротивление может стать лучом света и свободы.

Пролог: Горы Живец, Польша. 6 июля 1944 года

Дорога, пролегавшая между высокими горами и зеленеющими долинами, была долгой и пустой в раннем утреннем свете. Под куполом ясного неба воздух был свежим и нес в себе обещание свободы. Мала, одетая в пыльный синий комбинезон, помятый после очередной ночи в лесу, с удовольствием жевала сладковатый стебель травы. Урчание в животе ее нисколько не беспокоило. Рядом с ней шагал Эдек, насвистывая ритмичную мелодию и обнимая ее за плечо; на нем была расстегнутая рубашка формы СС, от которой исходил слабый запах плесени и дыма.

— Проголодалась, Мали? — Его свист прекратился, когда он услышал особенно громкий звук, изданный ее животом.

Смелая и влюбленная, она вскинула голову и с бесконечной нежностью посмотрела на его загорелое и небритое лицо.

— Можно сойти с дороги и поискать еще грибов, — предложил он, выискивая ответ в ее глазах.

Задолго до того, как они бежали из Освенцима, он обещал заботиться о ней, пожертвовать жизнью, чтобы защитить ее, сделать все возможное, чтобы помочь ей забыть ужасы лагеря смерти. Но вместо этого он вынудил ее тащиться по пустым бесконечным дорогам, питаться грибами и лесными ягодами и спать под открытым небом, не имея ничего, кроме его рук, чтобы защитить ее от непогоды.

Ему и в голову не приходило, что все, в чем нуждалась Мала, — это его объятия и воздух, не несущий в себе зловония крематория. Голод был последней из ее забот — дни в Освенциме хорошо подготовили ее к выживанию на одной лишь хлебной корке.

— Нет, я пока не хочу останавливаться, — сказала Мала. — Давай продолжим. Лучше нам добраться до деревни как можно раньше. Купим немного еды и гражданскую одежду для тебя. — Она бросила дерзкий взгляд на своего возлюбленного. — Иначе партизаны застрелят тебя, если ты придешь к ним в таком виде.

Эдек пощупал пальцами кусок переплавленного стоматологического золота в своем кармане — ужасающий подарок от зондеркоманды, заключенных, работавших у печей, предназначенный для помощи в их побеге — и кивнул. Он ускорил шаг, словно подгоняемый их ободряющими голосами, безмолвными и сильными: «Уходите в безопасное место, расскажите партизанам свою историю, ведите их вместе с победоносной Красной Армией к этому проклятому месту, чтобы отомстить за все чистые души, которые сожгли монстры СС».

Монстры СС, чью форму он сейчас носил.

Эдек провел рукой по грубой серо-зеленой шерсти и подумал о том моменте, когда сможет, наконец, снять с себя эту отвратительную одежду и сжечь ее так, чтобы от нее не осталось ничего, кроме пепла.

Мала остановилась, чтобы затянуть шнурки на ботинках. В нескольких шагах впереди Эдек с тоской смотрел на горы. Погруженный в свои мысли, он не уловил нотки опасности в голосе Малы, когда она позвала его по имени.

— Эдек.

Резкий вздох, пропитанный ужасом, донесся сзади. Он обернулся, улыбаясь: «Что, любимая?» — и почувствовал, как его улыбка угасает при виде ее бледного лица и глаз, смотрящих прямо перед собой. Казалось, вся боль мира отразилась в золотистых зрачках, которые внезапно потеряли весь свой блеск.

Не двигаясь, Эдек медленно проследил за ее взглядом и почувствовал, что падает в черную бездну при виде двух фигур в форме, идущих к ним целеустремленным шагом.

Они, вероятно, появились из-за поворота дороги. Немцы почти не патрулировали этот район. Так обещали Эдеку и Мале советские военнопленные, которые сами уже совершили несколько успешных побегов, и польские гражданские лица, работавшие в лагере и собиравшиеся насолить нацистам, помогая еще одной паре заключенных бежать.

Ужасающая, тошнотворная дрожь пробрала его, и волосы на затылке встали дыбом. Эдек с сильной тоской посмотрел на лес справа от них и перевел взгляд обратно на немецких пограничников. Стволы их пистолетов-пулеметов блестели в лучах июльского солнца. Он смотрел на оружие с горьким разочарованием, и слезы гнева уже жгли его глаза. Он видел слишком много друзей, скошенных этими ружьями, чтобы питать надежду, что они успеют добежать до леса, что патрульные как-нибудь промахнутся с такого близкого расстояния, что хотя бы Мала спасется от шквала немецких пуль...

Словно прочитав его мысли, она взяла его за руку, крепко сжала ее и покачала головой с легкой улыбкой. Он всегда был мечтателем. Она всегда была голосом реальности, и теперь реальность смотрела ему в глаза вместе с черными стволами, и внезапно от нее стало некуда бежать.

— Прости меня, пожалуйста, Мала... Я люблю тебя.

Это были последние слова, которые он произнес до того, как подошли немцы, жестко отсалютовали и вежливо потребовали: «Документы, пожалуйста, герр унтершарфюрер».

---

1: Освенцим, осень 1943 года

Эдек дошел до предела своих возможностей. Мрачное осознание опустилось на него вместе с первыми косыми лучами заходящего солнца, окрасившими в цвет крови крыши жилых бараков, когда он увидел, как офицер СС Брук снова и снова наступает на голову заключенного стальной подошвой своего высокого сапога. Охранник продолжал это долгое время. Его жертва уже давно перестала не только сопротивляться, но и вообще двигаться, и все же эсэсовец продолжал дробить его череп со злобой, с отвращением, как крестьянин, убивающий крысу лопатой.

Ведь именно ими и были заключенные в глазах эсэсовцев — вредителями, которых нужно истреблять. Нацисты прояснили этот вопрос новым заключенным уже в их первый день в лагере. Эдек был среди первых политических заключенных, удостоившихся такого приема после того, как их транспорт выгрузил их, потрясенных и ослепленных, на знаменитую рампу Освенцима в июне 1940 года. Семьсот двадцать восемь человек прибыли в тот день в то, что когда-то было польскими казармами. В тот день Эдвард Галинский, курсант морской академии, перестал существовать. С того момента он был «хафтлингом» — заключенным — 531, приговоренным к принудительным работам.

Что именно польский отдел гестапо ему приписал? Прошло так много времени с тех пор, как его заставили подписать признание, что Эдек уже забыл детали. Немецкий чиновник в очках, подозрительно любезный, вежливо объяснил ему, что если он хочет выйти из подвала гестапо живым, герр Галинский поступит мудро, если подпишется под нечитаемым текстом на немецком языке и признает, что он вступил в заговор против Рейха вместе с другими представителями польского культурного и интеллектуального слоя. Эдек пытался объяснить, что он всего лишь сын водопроводчика и никогда не мечтал причислять себя к интеллектуальной элите, и уж тем более быть участником заговоров в этих кругах. Немецкий чиновник вежливо кивнул, несколько раз ударил кулаком в висок Эдека, тщательно вытер руку платком и посоветовал ему подумать еще раз.

Эдек подписал документ до конца той же недели.

«Все в конце концов подписывают», — любезно объяснил ему офицер гестапо, добавляя дело Эдека к длинным рядам похожих серых папок со свастикой, которые хранились вдоль стен в его новом кабинете в тюрьме Тарнув. За зарешеченным окном вместо национальных флагов Польши, спущенных после вторжения немцев в 1939 году, с крыши здания были вывешены «хакенкройцы» — красные флаги со свастикой. Во дворе у испещренной пулями стены стояли красные лужи крови. Там расстреливали врагов Германского Рейха — в основном журналистов и либералов, которые путали простых людей и подстрекали их против официальной пропаганды. Гестапо избавлялось в первую очередь от тех, кто говорил вслух и выражал позицию. Они говорили правду слишком громко, на вкус нацистов.

Нацист не лгал, как узнал Эдек от мужчин, бывших с ним в транспорте в Освенцим. Все они были там по тем же обвинениям. «Мы виноваты в том, что мы молодые и здоровые мужчины, способные держать оружие и организовать революцию против этих гребаных нацистов», — сказал один из них и затянулся сигаретой, его глаза безразлично смотрели в пространство. У его ног лежал узел с личными вещами, которые каждому заключенному разрешалось взять с собой в новый пункт назначения, название которого их сопровождающие хранили как мрачную тайну. Он говорил шепотом, потому что те самые нацисты сменили польских полицейских на станции и в данный момент сидели на скамье в том же вагоне, наблюдая за поляками своими подозрительными глазами и выкрикивая ругательства каждый раз, когда кто-то переводил взгляд на окно. «Для них этого достаточно, чтобы отправить всех нас в какое-нибудь место, удаленное от общего населения, по обвинению в заговоре», — продолжал мужчина. «Женщины с детьми и старики не представляют угрозы. Поэтому только их немцы оставили в покое. Пока что, во всяком случае».

Имя молодого человека было Веслав.

Теперь, три с половиной года спустя после того дня, он стоял рядом с Эдеком и наблюдал, как охранник СС убивает заключенного, наступая ему на голову, и один беглый взгляд на лицо друга ясно дал Эдеку понять, что тому тоже надоело.

— Мы должны сваливать отсюда, — пробормотал Эдек по-польски.

В момент особенно неудачного стечения обстоятельств Брук, офицер СС, услышал его. Он быстро обернулся к нему, вмиг забыв о своей жертве, погребенной в грязи.

— Опять вы говорите на своем свином языке?! — Он тяжело дышал. Вена на его шее вздулась под давящим воротником с эмблемой СС. — Ты хочешь провести несколько дней в штрафблоке, чтобы освежить свои принципы?

Эдек опустил глаза и немедленно извинился. Он уже провел в карцере больше дней, чем хотел бы помнить. Это была бетонная камера размером с конуру, без окон и даже без места, чтобы стоять. Только грязное ведро в углу для нужд и миска с едой, которую ставили раз в день. Но физический дискомфорт не был наказанием. Настоящим наказанием была крайняя изоляция в абсолютной темноте, которая медленно, но верно сводила любого человека с ума. Через несколько часов начиналось парализующее ощущение, что тебя похоронили заживо, и даже крики и вопли во все горло не помогали. Тот, кто проектировал эти ужасающие изобретения для наказания, позаботился о том, чтобы камеры были почти полностью звуконепроницаемыми. Человек мог кричать там до самой смерти. Были только четыре стены, и эхо охрипшего голоса заключенного было единственным, что отвечало на отчаянные мольбы.

Нет, Эдек совсем не хотел туда возвращаться.

Эсэсовец, держа руки в карманах, неспешно подошел к паре. Он был таким же молодым парнем, как и они, лет двадцати пяти, возможно, с таким же гладким лицом и блестящими глазами, только его тело состояло из мышц и плоти, а голова не была обрита, а подстрижена по моде — коротко по бокам и сзади, с длинным шелковистым чубом, падающим на один глаз. Арийский господин мира от рождения. На его губах была легкая улыбка.

— Что он тебе сказал? — Он стоял лицом к лицу с Веславом, его голубые глаза не мигая впились в заключенного.

Но друг Эдека не обманулся внезапной любезностью в его голосе.

— Он восхищался вашими часами, герр шарфюрер, — объяснил он серьезным голосом на своем неуверенном немецком. — Сказал, что никогда не видел такой красивой работы.

Эдек снова начал дышать. На Веслава можно было положиться в таких вещах — его быстрота мышления обеспечила ему почетное место среди населения лагеря.

Охранник медленно поднял руку. Красный свет заходящего солнца мягко отразился от золотых часов. «Украденных у еврея», — подумал про себя Эдек, но, разумеется, ничего не сказал, лишь снова извинился за разговор на родном языке.

Шарфюрер Брук заметил короткий номер заключенного на груди Эдека, понял, что тот — старый заключенный, и великодушно отпустил его.

Это был не первый раз, когда его номер заключенного или красный треугольник, свидетельствовавший о том, что он политический заключенный, спасали его от побоев или расстрела. С тех пор как СС привезли первых евреев в Освенцим, преобладающим решением было направить на них всю нацистскую идеологическую ненависть. Поляки внезапно поднялись до ранга капо, наряду с немецкими уголовниками, которые с гордостью носили гражданскую одежду с нашивкой в виде зеленого треугольника. Не то чтобы Эдек возражал против благодатного улучшения условий, но он жалел тех несчастных, которых вырезали массами только потому, что они принадлежали не к той расе.

— Куда вы идете? — спросил офицер.

— В Биркенау, герр шарфюрер, — немедленно ответил Эдек. — По приказу роттенфюрера Лубуша.

— Лубуш? Командофюрер слесарной мастерской?

— Яволь, герр шарфюрер. Мы помогаем плотникам по его приказу, когда он нам говорит.

Эдек собирался пуститься в объяснения, но Брук уже потерял интерес.

— Тащите этот вонючий труп к телеге, — ленивым взмахом руки Брук указал на телегу, которую заключенные называли «телегой смерти», стоявшую у стены барака с небольшой горой трупов на ней, — и идите дальше. Вас прислали сюда работать, а не на чужие часы смотреть.

Но несмотря на ворчание и ухмылки охранника, Эдек видел, что тому очень понравился комплимент. Видимо, это действительно были дорогие часы. Эдек задался вопросом, кем был человек, расставшийся с часами незадолго до того, как расстаться с жизнью, и сильная тошнота подступила к нему.

— Мы должны сваливать отсюда, — сказал он Веславу, подразумевая каждое слово. Ему надоели эсэсовцы, затаптывающие своих невинных жертв до смерти. Ему надоел грабеж имущества мертвых. Но больше всего ему надоело подчиняться всем этим подонкам в форме, извиняться за то, что говорил по-польски, спешить снимать кепку с бритой головы каждый раз, когда один из них проходил мимо, считаться недочеловеком и быть вынужденным вести себя как таковой.

«Женщина, сбежавшая из Освенцима», Элли Мидувод | Перевод: Кинерет Хиггинс-Давиди | Издательство «Матар» | 358 страниц