Хагай Резник: «Определение демобилизованного солдата изменилось, так как на практике никто не увольняется»

Хагай Резник вступил в должность председателя Фонда демобилизованных солдат при министерстве обороны в августе 2023 года. «У меня был относительно упорядоченный рабочий план с пониманием того, что мы собираемся делать в ближайшие годы», — рассказывает он. Через два месяца, как известно, всё изменилось. «Само определение демобилизованного солдата изменилось, — говорит он сейчас, — потому что на практике почти никто по-настоящему не демобилизовался».

Реальность бесконечной службы

Вы скоро завершаете работу в должности, но война всё ещё продолжается. Конца не видно.

«Именно так. Если раньше мы говорили о демобилизованном солдате как о ком-то, кто закончил службу и переходит к гражданской жизни, то сегодня это уже не происходит. Люди возвращаются домой, но не по-настоящему. Они ждут возвращения в роту. Есть люди, которые отслужили 600 дней в резерве (милуиме), и они не могут понять, как это закончить. Это не один момент завершения, это непрерывная последовательность».

Каковы системные последствия деятельности в условиях войны?

«Мы обнаружили, что вносим коррективы уже с первых дней. Мы очень быстро поняли, что наша система была построена для одного мира, а мы находимся в совершенно другом. Это не только техническое изменение, это глубокое концептуальное изменение того, как государство должно относиться к этому поколению».

По его словам, изменения в фонде были не косметическими, а структурными. «Этот фонд действует согласно закону, — объясняет он, — он управляет бюджетами в размере около трех миллиардов шекелей. Есть пособия, депозиты, помощь солдатам-одиночкам, специальный фонд помощи. Это целая система. В этот период мы поняли, что не можем оставаться органом, который ждет запросов, мы должны стать проактивным органом, который понимает реальность до того, как она взорвется у него в руках. В конечном итоге мы предоставляем услуги десяткам тысяч демобилизованных в год, а также активным резервистам и другим группам населения. Фонд занимается не только этапом после службы, он занимается последовательностью всей жизни, которая длится гораздо дольше, чем мы знали раньше».

---

Когда Резник говорит о демобилизованных солдатах, он называет их «поколением героизма». Он понимает положение, в котором они сейчас находятся: «Здесь есть люди, которые сражались сотни дней в очень сложных условиях, исходя из глубокого чувства ответственности. С другой стороны, на них лежит значительная эмоциональная нагрузка. Люди возвращаются домой, пытаются вернуться к учебе, к работе, к гражданской жизни, но на практике нет по-настоящему резкого перехода. Нет момента, когда можно сказать: „теперь это закончилось“. Поэтому мы видим очень много замешательства. Это не поверхностное замешательство, это замешательство, вызванное реальной нестабильностью».

У них нет привилегии немного отдохнуть, подумать о том, чем они хотят заниматься в жизни.

«У них есть несколько слоев преодоления. Мы видим много колебаний по поводу учебы, много смен направлений. На уровне работы мы фиксируем трудности с обязательствами перед долгосрочными структурами. На рынке труда становится всё меньше стабильности, как со стороны работников, так и со стороны работодателей. Наблюдается гораздо больше движения, гораздо меньше приверженности длительным маршрутам. Есть явный переход к коротким обучениям, особенно в таких областях, как AI и технологии. Области, требующие навыков, которые можно приобрести относительно быстро. Мы фиксируем поиск трудовой гибкости».

Что насчет личной жизни?

«Все темы отношений, семьи, интимности — это темы, о которых меньше говорят, но на которые сильно влияет долгая служба. Люди возвращаются после длительных периодов отсутствия, и способность заново создать интимность, стабильность и рутину в паре — это сложно. Не всегда эта трудность видна снаружи, но она влияет на саму жизнь».

На них одновременно действуют несколько сил.

«Я не думаю, что это поколение можно загнать под одно определение. Здесь есть огромная сила приверженности, ответственности и способности к действию, а с другой стороны — глубокая эмоциональная, супружеская и профессиональная изношенность. Эти две вещи существуют одновременно, и это часть сложности этого поколения».

Личный опыт и социальная ответственность

Недавно Резник сообщил министру обороны Исраэлю Кацу, что по окончании срока своих полномочий ближайшим летом он уйдет в отставку. До прихода в Фонд демобилизованных солдат Резник занимался обширной социальной и общественной деятельностью: он был генеральным директором министерства строительства и жилищного хозяйства, одним из руководителей проекта реабилитации кварталов, возглавлял молодежную деревню «Маноф», занимал пост генерального директора министерства по укреплению и продвижению общин, в рамках этой должности отвечал за Управление по борьбе с насилием, наркотиками и алкоголем и за Национальный штаб по защите детей в сети.

В детстве Резник (48 лет) ушел из родительского дома по решению суда, скитался по различным учреждениям и в итоге был принят в качестве «внешнего ребенка» в кибуц Ревивим, где проживает по сей день. «Я был ребенком, который сталкивался с непростыми ситуациями, — говорит он. — Я был в группе очень высокого риска, выпадал из рамок, был удален из дома в раннем возрасте, прошел через многие перипетии. Мне повезло, что я попал в кибуц Ревивим, и там для меня была выстроена другая структура».

Свой личный опыт он привнес в должность. По его словам, занятие демобилизованными солдатами и теми, кто находится вне рамок, является не только профессиональным, но и биографическим. «Это большая часть того, что я привношу в этот мир демобилизованных солдат-одиночек. Я знаю, через что они проходят, не только через систему, но и из самой жизни», — говорит он.

---

Одним из центральных шагов Фонда демобилизованных солдат является создание и расширение программы «Амит», созданной министерством обороны для помощи солдатам, демобилизованным после войны «Железные мечи». Программа включает терапию, тренировки, спортивные мероприятия, практические семинары и психологическую помощь по всей стране бесплатно. «Мы поняли, что эмоциональный ответ не может зависеть от бюрократии, — говорит он, — потому что если вы добавляете барьеры тому, кто и так находится под нагрузкой, вы упускаете цель».

Как это работает?

«Сегодня демобилизованный солдат может получить до 12 сеансов эмоциональной терапии через цифровую систему, без комиссий, без сложных маршрутов. Просто зайти и получить ответ. Это может звучать технически, но это концептуальное изменение. Мы не спрашиваем „кто имеет право“, мы спрашиваем „что человеку нужно сейчас“. Мы говорим о сотнях тысяч зарегистрированных пользователей в системе. Это не что-то точечное, это инфраструктура терапии».

Что насчет солдат-одиночек, которые демобилизуются со службы?

«Во время службы у солдата-одиночки есть система, которая признает его, помогает ему, поддерживает его, у него есть четкая оболочка. Но в момент демобилизации он остаётся без семейного тыла в стране, а также без этого определения. Это создает сложную ситуацию, потому что именно на этапе, когда он должен начать строить жизнь, записываться на учебу, искать работу и квартиру, он теряет ту оболочку, которая была у него в армии. Мы пытались построить для них другую последовательность, которая соединяет министерства, права, различные системы, чтобы не было момента, когда он окажется между стульев».

Дискурс о призыве

Как человек, отвечавший за благополучие демобилизованных солдат, что вы думаете по вопросу закона о призыве и требования равенства в распределении бремени?

«Я скажу это осторожно и официально: прежде всего, вообще нет вопроса в том, что должно быть равенство в бремени. Реальность после 7 октября — это не та реальность, которая была раньше. Мы видим это на местах самым простым образом, в огромной нагрузке, возложенной на тех, кто служит. Есть реальная необходимость расширить круг. Вместе с тем, если мы остаемся только в дискурсе закона о призыве, санкций, квот и заголовков, мы упускаем главное. Потому что в конечном итоге призыв ультраортодоксов, как и интеграция других групп населения, — это не событие, которое можно решить только через законодательство. Это глубокое социальное, общинное и культурное событие».

У вас есть критика общественного дискурса по этому вопросу?

«Здесь идет дискурс, который колеблется между „да равенству в бремени“ и „нет равенству в бремени“, но слишком мало понимания того, как на практике строить маршруты, позволяющие людям войти внутрь. Я близко знаком с ультраортодоксальными солдатами, такими, которых выгнали из семей из-за того, что они решили служить в армии. Я знаю личную цену, которую они платят. Поэтому, если не строить для них адаптированные маршруты, если не понимать социальную экологию, в которой они живут, мы остаемся только на уровне политики и заголовков».

Так каково решение?

«Что нужно сделать, так это не ждать только закона, а создавать на практике маршруты военной или гражданской службы, которые обращаются к различным общинам. Это может быть национальная служба, это могут быть адаптированные армейские маршруты, это может быть связь с мирами социального обеспечения, спасения, общинной устойчивости. Мы уже видим, что это работает в определенных местах, таких как адаптированные бригады, как структуры, позволяющие постепенную интеграцию. Это не идеально, но это показывает направление. Если мы хотим увидеть изменение призыва и интеграции на сотни процентов, нужно идти гораздо глубже в социальную структуру, в общины, в саму жизнь. Там находится решение, а не только в Кнессете».

Даже после того как он покинет должность, ожидается, что он продолжит общественную деятельность и сосредоточится на развитии Негева, в том числе в рамках своей роли в институте Рифмана. «Это регион с социальными, инфраструктурными и государственными вызовами, — говорит он. — Мы находимся там в сложной ситуации, в определенном смысле даже катастрофической. Это не ново, это процесс, который длится годами. Государство просто не справляется с удержанием этого пространства в упорядоченном виде, поэтому мы построили там глубокие программы с целями на десятилетие вперед, часть из которых уже прошла через законодательство, а часть всё ещё находится в процессе».