«Ребенок не рассказывает, в какой опасности он находится, потому что знает, что мама сойдет с ума»

«Ребенок не рассказывает тебе, в какой опасности он находится, потому что знает, что мама сойдет с ума. Но мы не глупые. Достаточно одного взгляда». Шэрон чувствует боли в области матки, Шира представляет, что она скажет на могиле своего сына, Дана повесила на дверь табличку «Стучать запрещено», опасаясь, что тот самый стук раздастся. Новая книга представляет собой потрясающие и откровенные монологи матерей бойцов и рисует картину жизни между мучительными угрызениями совести, приступами тревоги и ожиданием спасительного знака: двух синих галочек в WhatsApp. А потом все начинается сначала.

«С тех пор как мой ребенок вошел в сектор Газа, я стерла зубы, сжимая их до такой степени, что они разрушились, у меня начались болезни десен от напряжения», — говорит Шэрон, мама бойца регулярной службы в элитном спецподразделении. «Мне скоро 60, и у меня симптомы женщины после родов: грудь очень болит, вот-вот потечет молоко, и маточные трубы болят невыносимо, как будто я снова поместила своего ребенка в форме в утробу, заново укутываю его и защищаю перед новым выходом в мир. Но какой мир? Мир, который весь состоит из нарратива жертвоприношения, который у нас в костях, и я говорю это даже как светский человек». Быть мамой ребенка в боевых частях — это самый тяжелый и жестокий вызов, через который может пройти родитель. Родители бойцов истощены и сломлены не только из-за тревог, но и потому, что мы находимся в той области души, которая суммирует и взвешивает до состояния неизвестности все, что мы якобы знали до сих пор. Состояние, которое разрушает для нас само понятие быть мамой и быть папой.

Объясни, что ты имеешь в виду? «Ведь всю жизнь мы растили наших детей максимально оберегая их, защищали от любой беды, и вдруг наступает 18 лет, и мы отправляем их на то, что может стать их смертью на войне. Это диссонанс, который подвергает нас трансформации, из которой нет возврата. Я навсегда перестану быть тем же человеком и навсегда буду нести раны в теле и душе. И не только из-за страха стука в дверь, а из-за осознания того, что я, именно я отправила его туда. Ведь он стал бойцом не только потому, что хочет, а еще и потому, что я принесла его в жертву этому. Я направила его туда».

Значит, ты чувствуешь вину? «Да, потому что я живу в биполярности: с одной стороны, я растила его на том, что нужно идти воевать, а с другой стороны, я его мама, которая должна его защищать, и поэтому у меня болит в матке, потому что я хочу поглотить его обратно в себя, свести ноги и оставить его там». Шэрон говорит не только о чувстве вины, но буквально о предательстве: ее собственном предательстве по отношению к сыну и предательстве самой себя.

Почему предательстве самой себя? «Что значит почему? Потому что он мой ребенок, они наши младенцы, и куда именно мы их отправляем? Умирать? Я весь день сижу и смотрю на его фотографии, когда он был младенцем, и пока он в форме в Ливане, передо мной нет взрослого человека. Есть младенец, которого я бросила».

То есть ты отрицаешь его взрослость, потому что она угрожает его существованию? «Безусловно. И также беру на себя ответственность за то, что здесь мы предали их, здесь мы ошиблись, потому что 18-летние дети не должны идти умирать в армии. Мы находимся в реальности, где мы растим наших детей с рождения с осознанием того, что защитим их любой ценой, а затем предаем их, и это не укладывается у меня в голове. Ведь я не ращу гладиатора, я ращу своего сына, который родился 20 лет назад с осознанием того, что я привела его в удивительную страну, в удивительный мир, чтобы учиться, любить, развиваться, и с детства рассказываю ему, что будет мир, будет хорошо, делай добро, и есть хорошие люди. А в итоге мы ведем себя прямо противоположно и отправляем их воевать и умирать. И это дихотомия, в которую попадают родители бойцов, и именно здесь можно сойти с ума. И я заявляю тебе, что я сошла с ума, и что мое тело тоже сошло с ума».

---

Взволнована, как и Шэрон, Эфрат Шломи-Лейбович, исследователь и преподаватель в области коммуникаций, гендера, общества и армии в Академическом колледже Оно, а также автор книги «Матери на фронте — опыт матерей бойцов в войне «Железные мечи» (издательство «Кинерет»), которая объединяет 15 откровенных и острых монологов матерей бойцов и бойцов-женщин, которые все дрожат от страха перед стуком в дверь, но не только.

«Я и мой партнер вместе уже 17 лет, и во время войны, из четырех детей, у нас было двое детей в армии — и моя дочь, как инструктор пехоты, у которой есть друзья, бывшие заложниками, и сын моего партнера, который является бойцом, потерявшим друзей», — говорит Шломи-Лейбович. «Этот ребенок жил с нами и приходил с войны к нам домой, и для меня это мой ребенок, на котором я вижу влияние боевых действий. Из моей жизни рядом с ним я хотела исследовать, услышать и понять, что происходит с другими матерями, потому что рана внутри меня была велика».

Она отправилась в путь, в рамках которого провела с 15 матерями бойцов глубокие конфиденциальные интервью, как принято в академических исследованиях. В дальнейшем она обработала и собрала интервью в книгу, «которая является историей всех нас, как общества, как матерей, как женщин в исторический период в израильском обществе. Период, который, я надеюсь, не повторится», — говорит она и бросает бомбу. «Есть одна мама, которую я интервьюировала для исследования, которой уже нет с нами, она не смогла вынести напряжение, боль, чувство брошенности, тревогу и одиночество от того, что ты мама детей-бойцов, которые одновременно находились внутри войны. Это было слишком для нее», — говорит Шломи-Лейбович, и ее голос слабеет.

Ты распознала ее бедственное положение? «Да, из интервью я могла заметить, что ее дискурс был действительно самым экстремальным, но это полная мудрость задним числом сказать «как я не видела», и это также не моя роль — знать, но это был шок, настоящий шок».

И действительно, каждый из материнских монологов в книге — это как лезвие стали, вонзенное в наш коллективный живот. Матери говорят о беспомощности, вине и родительском диссонансе при отправке плода своего чрева в ад, и о разрыве из-за отсутствия доверия к армии и правительству. Они описывают физические проявления эмоционального стресса на похоронах павших и перед ужасом стука в дверь, а также тот факт, что сыновья — а иногда и их партнеры — скрывают от них реальные опасности на местах. Они также раскрывают стратегии преодоления: от молитв и отделения халы до поиска духовных знаков во вселенной и признаков жизни в синих галочках в телефоне.

Шломи-Лейбович: «Только когда я начала интервьюировать матерей, я поняла, что вообще происходит со мной, вещи, которым я не знала, как дать имена, чувства, которые я не понимала, в какую форму вставить. Я сумасшедшая? Как это так, что я чувствую себя такой одинокой? Чувство одиночества — это то, о чем матери в исследовании очень много говорят. А также чувство, что ты сходишь с ума, например, представляешь себя на похоронах своего сына или слышишь стук в дверь. Когда другие женщины подтверждают твои чувства, ты понимаешь, что ты не сумасшедшая и не одна, а часть чего-то большего, что происходит, и что то, что ты чувствуешь, легитимно».

Тревоги мамы, чей сын идет в бой, не легитимны? «Да. Это то, что мы думаем, что наши чувства не легитимны, что никто нас не поймет, что нам нельзя выходить с этим голосом наружу, потому что это ослабит ребенка-бойца и подвергнет опасности его жизнь. И это перекликается также с тем фактом, что нас, женщин, учат молчать, быть теми, кто удерживает и свою тревогу, и потребность подбадривать и укреплять ребенка в месте, где ты боишься больше всего на свете».

Этот диссонанс, говорит она, создает круги сокрытия и лжи, где все пытаются защитить всех: «Из-за того, что ты боишься, что он ослабнет, ты не говоришь ему, что сама умираешь от страха и не хочешь позволить ему уйти. И он тоже боится за тебя, не рассказывает, в каких опасностях находится, и «отмывает» слова, рассказывая только своему отцу, потому что знает, что мама сойдет с ума. Но мы не глупые, мы знаем, что нас исключают. Когда ребенок приходит домой, достаточно одного взгляда, чтобы заметить, что с ним произошло что-то значительное, что он не в порядке».

В книге описывается, например, мама по имени Амит, как она поняла, что ее сын скрывал от нее свое прямое участие в боевых действиях, но она узнала правду. «При его втором выходе из сектора Газа он говорит мне: «Мама, не волнуйся, мы удерживаем территорию, я сейчас сзади, в снайперской группе, мы не внутри». А потом в одну среду днем мой телефон не перестает звонить, и я получаю много сообщений включить телевизор. Я включаю, и на экране репортер интервьюирует моего сына в гостиной какого-то хамасовца в сердце Хан-Юниса. Он лжет мне, он все-таки в бою, а я не могу ничего с этим поделать. Так он солгал мне, но сейчас ребенок бросает противотанковую ракету или убивает террористов, так я сейчас буду кричать на него?».

И когда этот ребенок вернулся домой, рассказывает Шломи-Лейбович, эта мама также обнаружила, что он не только воевал и скрывал от нее, но и был в смертельной ловушке. «Мама рассказывает мне, что ребенок вернулся из сектора Газа, пошел принимать душ, и когда он вышел, завернутый в полотенце, она заметила на нем черное пятно, похожее на стойкую смазку. Она сказала ему: «Эй, ты пропустил, мне кажется, у тебя масло или смазка, или что-то, что не смывается с тела. Зайди еще раз в душ». А потом он усаживает ее в гостиной, говорит ей: «Подожди здесь, я иду одеваться», и поневоле раскрывает перед ней, что произошло и почему у него это пятно».

Шэрон: «Я навсегда перестану быть тем же человеком и навсегда буду нести раны в теле и душе. И не только из-за страха стука в дверь, а из-за осознания того, что я, именно я отправила его туда».

Если бы та мама не увидела своего сына обнаженным с полотенцем, знание о смертельной опасности осталось бы под формой, которая скрывает не только синяки, но и то, что нельзя приносить домой: дверь, выбитую в доме, в который вошли для зачистки, стрельбу в темноте, столкновение с террористами. Оказывается, когда он вел отряд, ее сын упал в заминированную шахту, и только благодаря тому, что винтовка, которую он нес, зацепилась за отверстие шахты, он не упал в нее, а смог ухватиться за оружие и не взорваться вместе с остальными. «Всего этого мама не знала бы, если бы не увидела пятно», — говорит Шломи-Лейбович. «В отличие от нее, отец того бойца знал, и он тоже скрывал от мамы, и так в доме создается мужской союз, в котором мама исключена. Желание беречь друг друга порождает круги сокрытия и замалчивания, которые входят в домашнее, супружеское и родительское пространство и в душу матерей».

Она подчеркивает, что не только бойцы доверяют истории сражений отцам, но и дочери-бойцы говорят об опасностях, через которые прошли, только с отцом, а не с мамой, которая исключена из боевой картины почти полностью. «Отцы, которые читают книгу, пишут и говорят мне, что они полностью могут найти себя в монологах матерей. То есть, даже когда они держат фасад, соответствующий описанию мужского стереотипа, у них все равно есть те же страхи и тревоги, что и у матерей».

Только они их подавляют? «Да, они очень сдержанны. И, кстати, матери тоже сдержанны и держат фасад снаружи, но внутри рушатся».

И чтобы не рухнуть, или, по крайней мере, попытаться не рухнуть, каждая развивает свою стратегию преодоления. В своем исследовании Шломи-Лейбович отмечает несколько таких методов. «Есть такие, которые, несмотря на сокрытие, должны знать. Я называю это «знание как эмоциональное убежище». Прежде всего на базовом уровне, что он ел, что пил, холодно ли ему, а после этого — где он, что с ним происходит. Знание дает им покой, а определенность дает чувство безопасности».

Определенность и безопасность, якобы. «Верно, но именно многие матери предпочитают знать, чем не знать, потому что у воображения нет границ, и когда я не знаю, то неопределенность внушает неуверенность, но когда я знаю, я справляюсь. И есть также немногие матери, которые намеренно не хотят ничего знать и говорят, что знание не добавит им спокойствия».

Еще одна стратегия, которая выделяется повсеместно в нынешней войне, основывается на связи с командирами, когда матери возлагают на их плечи своего рода вторичную родительскую миссию. «Матери, которые говорят: «Я не могу быть там с моим ребенком внутри боя, если бы могла, я бы пришла, но ты там, и ты позаботишься о моем сыне, а также расскажешь мне, как он». И так командиры, которые заняли в этой войне место национальных успокоителей, посылают матерям фотографии детей, спящих ночью внутри здания в секторе Газа, чтобы они видели, что они в порядке. То есть командиры обнаруживают в этой войне, что они должны заниматься не только боевыми действиями и благополучием солдат и своим собственным, но и благополучием матерей».

---

Другой метод преодоления — это привязанность к WhatsApp. Две синие галочки и отметка времени в «был в сети» стали якорем внутри хаотичной реальности. Мама Наама, из книги: «Я заставила его оставить в WhatsApp «был в сети». Я объяснила ему, что когда я вижу, что ты был в WhatsApp, для меня этого достаточно. Весь день я проверяю снова и снова, когда он был в сети, и когда знак исчезает, тревога усиливается. Я помню день, когда через час после того, как он не ответил, уже пришли все слухи о том, что 13-й батальон пострадал, а он не отвечает, и его не видно в WhatsApp, и день становится ужасным».

Также мама Хана зависит от милости WhatsApp, которые позволяют ей справляться с беспокойством и тревогой за благополучие четырех ее сыновей и четырех зятьев. Из книги: «Я просила их отмечаться каждый день, звонить, если есть возможность, или посылать какой-то знак в WhatsApp, сообщение, признак жизни, и все, не нужно многого. Признак жизни — это достаточно, просто знать, что все в порядке».

«Отношения с двойной синей галочкой и с «был в сети» в телефоне резюмируют историю», — говорит Шломи-Лейбович, и тот, кто будет держать ее книгу в руках, обнаружит, что на ее корешке появляется двойная синяя галочка, которая является кислородным баллоном матерей. И все же, даже после того, как она появляется, она обеспечивает лишь временное утешение, пока матери снова не обнаруживают себя в круге ожидания, надежды, преодоления и неопределенности.

Что сказали бы матери из войн, в которых ждали почтовую открытку? «Верно, верно, мамочки, какая вещь. Как выживает мама бойца без двойной синей галочки, это безумно и тяжело», — говорит Шломи-Лейбович. «Я создала с моим сыном условные знаки, я сказала ему, что когда он выходит на активность, пусть пошлет мне сердечко, а когда возвращается, пусть пошлет мне еще одно сердечко, только чтобы я знала, что вышел и вернулся».

«А потом однажды вечером он делает со мной видеозвонок, и я вижу его с этими вещами на лбу, в тактической одежде и с маскировочными знаками, и я не хочу соединять точки и не хочу думать, и он тоже не посылает мне никакого сердечка», — рассказывает она. «Разговор заканчивается, и я иду спать, и встаю в пять утра, и вижу в своем телефоне, что он послал сердечко, и понимаю, что он на пути на операцию. И так как я в напряжении, я решаю выйти на пробежку, потому что не в состоянии оставаться закрытой в комнате. Я начинаю бежать и говорю себе, что пока не получу от него еще одно сердечко, свидетельствующее о том, что он вернулся, я не перестану бежать. И я бегу, и бегу, и бегу из Герцлии и добираюсь уже до Тель-Авива, и время от времени смотрю в телефон, а сердечка нет, и я продолжаю бежать, потому что заключила сделку с самой собой».

«Нет мамы бойца, которая не знает этих сделок, которые мы заключаем с самими собой. И в какой-то момент у меня нет сил больше держать, ни бег, ни беспокойство, и я звоню своему партнеру, и он говорит: «Да, мы только что говорили», и я звоню ребенку и говорю: «Что происходит, я жду, что ты пошлешь мне сердечко, что вернулся», а он отвечает: «Но ты говорила со мной вчера ночью, ты видела, как я одет, видела, что я вхожу. Сердечко утром я послал, когда мы вернулись».

Я не дышу вместе с тобой, как будто я тоже бежала всю дорогу из Герцлии. «Ты понимаешь, как вся наша эмоциональная сторона, тревоги, неопределенность зависят от двух синих галочек в телефоне?».

Дана (из книги): «Я повесила табличку на дверь с моим номером телефона крупно и написала: «Мама бойца, не стучать в дверь». Я не могу слышать стуки в дверь, звоните заранее. Неважно кто, не стучать в дверь».

---

И есть матери, которые выбирают стратегию поддержания рутины, как будто нет войны: своего рода игра, в которой холодильник полон всех вещей, которые любит ребенок, даже если его нет дома уже недели, и на фоне песни, и ложное представление, что дом функционирует якобы как обычно, хотя ничего не обычно. Мама Амит, из книги: «После того как он выходит из дома, я не разрешаю никому входить в его комнату или менять постельное белье, пока я не знаю, что он пришел спать обратно. Как только он выходит, я накрываю весь беспорядок на кровати большим одеялом, никому нельзя залезать на кровать моего ребенка. Я не стираю одежду, которую он носил в отпуске, пока он не вернется. Мне нужен его запах в доме».

И есть матери, рассказывает Шломи-Лейбович, которые бегут из дома, который должен быть самым безопасным и защищенным пространством, потому что это вселяет в них тревогу перед стуком в дверь, который может раздаться. Они приходят домой, быстро делают то, что должны, и улетают оттуда, только чтобы не быть дома, если постучат в дверь. Но это не защищает их от представлений ужаса воображения, до такой степени, что они построили себе методы действий для поведения внутри тревоги. Мама Дана, из книги: «Я повесила табличку на дверь с моим номером телефона крупно и написала: «Мама бойца, не стучать в дверь». Я не могу слышать стуки в дверь, звоните заранее. Неважно кто, не стучать в дверь. Я не религиозная, но живу в поселении, где есть религиозные, и если после того, как наступила суббота, я слышу машину, я бегу посмотреть, какая это машина. Я построила себе такую зону на балконе, замерзаю от холода или страдаю от жары, неважно, главное, чтобы я могла наблюдать за улицей — только чтобы это не была военная машина».

«В больнице Сорока у меня есть друзья, когда вертолеты входят, я сразу звоню и спрашиваю цвет обуви, и тогда я знаю, «наши» это или не наши. Глупые вещи. Методы. Красные ботинки? Заводи машину, езжай в Сороку, потому что если это не он, это его друзья. Следят за маленькими нюансами. Если говорят в новостях «98-я дивизия вошла в сектор Газа» или «вернулась к боям», я начинаю следить. С момента, когда говорят «интенсивные бои», я захожу домой, жду «разрешено к публикации» и молюсь, чтобы не я была той, кому стучат в дверь».

Эфрат Шломи-Лейбович: «Отцы, которые читают книгу, говорят мне, что они полностью могут найти себя в монологах матерей. Даже когда они держат фасад, соответствующий описанию мужского стереотипа, у них все равно есть страхи и тревоги, как у матерей».

Шломи-Лейбович: «Одна из матерей буквально рассказала мне, как она и ее дочь услышали стук якобы в дверь дома и уже увидели в воображении фильм об уведомлении о падении сына, и тревога реализуется в один момент. Мама говорит мне: «Я уже вижу их входящими, держащими меня и уведомляющими меня».

Эту маму доставили в больницу в состоянии приступа тревоги, без того, чтобы что-то реальное из всего, что она вообразила, произошло в действительности. Мама Наама, из книги: «Ты живешь этим, ты живешь в ужасе, в экзистенциальной тревоге. Все — это триггер, каждые похороны, которые показывают, каждый, кто ранен. Ты видишь себя там, думаешь, что скажешь на могиле... как мы стоим там и произносим некролог. Ты принимаешь душ, представляешь и плачешь».

Есть ли разница между верующими и неверующими матерями? Говорят ли верующие «все в руках небес» и тревожатся меньше? «Есть те, кто вообще не религиозны и у них нет связи с религией, но внутри тревоги они все же обращаются к духовной части, совершают ритуалы, ходят к Стене Плача, делают отделение халы. У всех глубокий страх существует, даже у религиозных».

«Есть, например, в книге религиозная интервьюируемая, у которой в боях были четыре сына и четыре зятя, а ее дочь была эвакуирована из поселения на юге. Эта женщина прошла очень долгий период, в который она сходила с ума, она не могла знать, когда это придет и откуда это придет. Когда читают ее текст, есть открытый слой, который говорит «все в руках небес, все к лучшему», она как будто в более спокойном состоянии по сравнению с другими матерями, но когда входят и анализируют текст, видят, что она точно такая же, как все. У нее те же тревоги, те же страхи, те же отношения с сыновьями вокруг сокрытия, тот же страх смерти, потому что каждый день есть «разрешено к публикации» и каждый день сыновья друзей падают, и нет семьи, которая не знает павшего или павшую в этой войне, и, конечно, есть внутри всего этого также очень большой разрыв по отношению к государству и армии».

Шломи-Лейбович говорит, что эта война не похожа на остальные войны и раунды. Уникальная трудность нынешней войны заключается в том, что она не происходила «там», а вошла к нам в дом. На эмоциональном уровне факт того, что враг смог вторгнуться на территорию государства, в поселения, в дома, поднял очень глубокие эмоциональные слои, которые соединяются с предыдущими травмами всех нас, которые до сегодняшнего дня не были подняты.

Что всплывает в нынешней войне? «Вопросы матерей, которые задаются: «За кем он идет, кто защищает его, на чем основаны мои ценности, куда я отправляю его», и наряду с этим знание, что у меня нет выбора. Меня не спрашивают».

И зависть к матерям, которые не отправляют детей воевать? «Это не зависть, а очень большая злость на неравенство в бремени, вплоть до чувства того, что ты «фраер» (лопух) из-за того, что в то время как сыновья, которые воюют сотни дней в году и теряют свои самые красивые годы, есть население, которое не дает ничего, и их дети не попадают в бесконечные раунды боевых действий, а продолжают свою жизнь. Это приводит матерей к чувству, что они сами тоже «фраеры», потому что ведь конфликт и вина вокруг отправки сыновей в бой все еще существуют. С одной стороны, они знают, что «это то, что нужно, и это ценности», а с другой стороны, они стоят перед разбитым корытом, и это разбитое корыто — они сами».