Линой Бар-Гефен: «Я не призываю идти за мной, я призываю к действию»
Журналистка и общественный деятель Линой Бар-Гефен вызвала бурную дискуссию, объявив о переводе сына на домашнее обучение. В откровенном интервью она объясняет, почему считает систему образования нежизнеспособной и как её личный опыт борьбы с кризисами помогает ей принимать радикальные решения.
Когда Линой Бар-Гефен говорит о буре, которую она вызвала на прошлой неделе, она использует термин «броулер» (brawler). Хотя она больше известна как журналистка, телеведущая, а в последние годы — как руководитель компании по управлению медицинскими кризисами, Бар-Гефен также является комментатором бокса. И когда мы говорим о реакции на её заявление о том, что она собирается забрать сына из школы и перевести его на домашнее обучение, она сравнивает себя с определенным типом боксера, а возможно, и человека. В повседневном английском brawler — это тот, кто склонен ввязываться в драки; на ринге же это прозвище боксера, который побеждает тебя именно через те удары, которые ты наносишь ему. Оба этих определения, как мне кажется, верны и в отношении неё.
«Что делает броулер? В первых раундах он дает тебе выплеснуть на него всё, что у тебя есть, а сам тем временем защищается так, чтобы оставалось как можно меньше свободного места для попаданий, — поясняет Бар-Гефен. — Ты бьешь здесь, бьешь там, а когда ты уже устал и измотан — это тот момент, когда он вступает в игру и разделывает тебя. Броулер заставит тебя заплатить очень высокую цену за твою глупую веру в то, что он не готов терпеть удары, а я готова терпеть. Что, когда я писала тот пост, я не думала, что получу удары? Я не ребенок, я почти 30 лет в СМИ, и я готова пройти эти раунды. Уставайте об меня, вперед. Это только заводит меня еще больше».
По её словам, об неё определенно «устали». Это началось 19 мая, когда она написала в Facebook, что «в следующем году мой сын окончательно расстанется с системой образования [...] процесс расставания мы фактически осуществляем уже примерно со второго класса, когда я поняла, что школа — это биржевой скелет». Далее она добавила: «Мне больше не нужно министерство образования. Построение годового учебного плана занимает примерно неделю не очень интенсивной работы благодаря искусственному интеллекту. Вы скажете: "А как же родители, которые не могут учить?", так вот большинство — могут. Тот, кто решит поставить учебу в приоритет — велика вероятность, что преуспеет. Кто нет — нет. Это не помешает мне действовать в направлении закрытия министерства образования, его исправления и повторного открытия для всех нас».
Пост собрал тысячи комментариев и тысячи репостов, а также вызвал ответные колонки в ряде СМИ. Все авторы были осторожны в отношении Бар-Гефен, но все также нашли причины «наехать» на неё. Здесь, на mako, Яэль Нахон-Харель написала, что существует большая опасность в рассмотрении школы как института, основной целью которого является только передача знаний; на ynet была опубликована колонка Рами Хода под заголовком «Линой Бар-Гефен ошибается: исправление в образовании возможно, и это зависит только от нас»; в то время как в «Гаарец» Йоав Фридан, директор средней школы «Ирони Алеф» в Тель-Авиве, написал об агрессивном, по его мнению, посыле Бар-Гефен и обвинил её в содействии распаду социального порядка.
«Я в жизни не получала в личку столько частных сообщений на то, что я написала, — рассказывает сама "разрушительница". — Больше всего сообщений пришло от учителей, консультантов и сотрудников министерства образования, которым было неприятно, чтобы это читали публично в комментариях, и меня поразила сила их боли и гнева. Не на меня, понимаешь? На систему. Я знала, что это существует, но не до такой степени. И они также говорили: спасибо, что ты это говоришь, потому что нас не слушают».
Все это произошло в очень плохую неделю для пиара министерства образования. Неделю, когда цитировали высокопоставленного чиновника министерства, утверждавшего, что «мы растим поколение неграмотных, а они занимаются праймериз»; неделю, когда в расследовании «Едиот Ахронот» выяснилось, что лица в министерстве образования задействовали систематический механизм в попытке исказить результаты Израиля в тестах PISA, результаты которых должны быть опубликованы ближе к выборам. К этим событиям добавился пост Бар-Гефен, которая озвучивает пророчество: «Зная, как работают эти вещи, после того, что я решила сделать с ребенком, мне лично сядут на голову. Ко мне пришлют надзор, так называемую "офицера по регулярному посещению", чья роль — обеспечивать соблюдение закона об обязательном образовании». Если это сбудется, это произойдет в следующем учебном году — который её сын должен начать, всё еще числясь в школе, но фактически отсутствуя в ней большую часть учебных дней. И если это действительно устроит Бар-Гефен встречу с офицером по посещаемости, то «броулерша» говорит: «Пусть будет так, милости просим. Я уже поставила воду на огонь».
О какой «иудаизации» мы говорим
В публичных комментариях к посту Бар-Гефен выделялись утверждения о том, что она не признает важность школы для социального и культурного развития детей. «Я все время слышу о социальной ценности школы, и я не пренебрегаю ею, но что это за утешение для бедных? — реагирует она. — В конце концов, это называется "бейт-сефер" (дом книги). Где часть про книгу?».
Есть те, кто утверждает, что как раз есть одна книга, которую система обожествляет. Многие люди, солидарные с твоим постом, видят в переходе на домашнее обучение ответ на «иудаизацию» (хадата). «Это меня смешит, потому что я искала это и в школе моего сына. Но о какой иудаизации мы говорим, если вообще нет учителей, которые будут проводить эту иудаизацию?».
Что значит «нет учителей»? «Для маленького примера из нашей школы в северном Тель-Авиве: 15 учителей исчезли за три года. Вы видите это и в других местах: бюджетов в образовании хватает, на первый взгляд должны быть кадры и даже качественные, но их нет. Количество учителей, прошедших соответствующую подготовку, сокращается, они бегут из системы. Я свое решение приняла, когда классная руководительница моего сына объявила, что уходит, но изначально уже нет такого понятия, как классный руководитель. Классные руководители теперь делятся на два-три класса, и в целом нет персонала. Поэтому почти каждую ночь мы получаем сообщение в WhatsApp: "Завтра не состоятся такие-то и такие-то уроки". Учебный день заканчивается, и вместо того, чтобы спросить Ренена, как всё прошло, я спрашиваю, какие уроки вообще состоялись».
Бар-Гефен — выпускница школы искусств «Тельма Елин». Когда я спрашиваю, как она сама воспринимала систему образования, там нет и следа травмы. «У меня есть склонность забывать плохое и помнить только хорошее, — признается она. — Я знаю, что под моим носом там происходили очень плохие вещи — я знакома со свидетельствами — но это не был мой опыт. У меня были учителя, которые заботились обо мне, и у меня также был директор, который очень заботился обо мне. Его звали Ицхак Натан, и был период в подростковом возрасте, когда я была госпитализирована из-за расстройств пищевого поведения, и он постоянно заботился — чтобы ко мне в больницу приходили учителя и дети, чтобы мои родители оставались в курсе. Несколько лет назад мне позвонили из его семьи, сказали, что он болен и не могут понять, в чем проблема, и я взяла на себя управление его медицинским кризисом в рамках моей компании, совместно с высокопоставленным врачом. Мы лечили его, я была той, кто сообщил его семье тяжелые новости о его состоянии, и перед его смертью я сидела у его кровати и сказала: "Вы сделали добро. Если это то, что вам нужно, чтобы покоиться с миром, то я говорю вам — вы были добры ко мне. Вы были отцовской фигурой". И я думаю, что это именно то, чего сейчас нет в системе».
В своем посте ты призвала не к изменению системы, а к её закрытию и повторному открытию. Это радикально. «Потому что ситуация напоминает то, что было в системе здравоохранения до закона о государственном медицинском страховании, или как было с Управлением телерадиовещания потом. Системы не работали на таком уровне, что требовалось переосмысление, перепланировка, закрытие, открытие. Сейчас это нужно сделать в самом важном органе из всех, который, конечно, и гораздо больше, но размер меня не пугает».
Разве фундаментальная реформа не может вернуть систему в то состояние, в котором она была, когда ты училась в школе? «На своем опыте я научилась тому, что самая большая ошибка в реабилитации — это следовать принципу "возвращения ситуации в прежнее состояние". На лекциях я привожу женщинам пример, который им очень знаком из их мира — "вернуться в тело, которое было до беременности". Никто не возвращается в тело до беременности. Ты можешь вернуться к весу до беременности, но это не то же самое тело. То есть любая твоя попытка вернуться назад во времени обречена на провал. Так что ботокс, который у меня есть, гиалуроновая кислота, которую я сделала — это не попытка выглядеть на 20 лет, потому что я никогда не буду выглядеть на 20. Это попытка получить аплодисменты за вложения, некий ремонт с пониманием того, что назад вернуться нельзя. И это также моя отправная точка, когда я смотрю на министерство образования, потому что когда реабилитация начинает быть эффективной? Когда ты понимаешь, что это не восстановление прежних способностей, а выстраивание способностей заново».
Это растить одновременно отца и ребенка
В ноябре 2014 года партнер Бар-Гефен, журналист Бен Зильха, перенес экстренное шунтирование. Человеческая ошибка во время процедуры извлечения катетера привела к трехнедельной коме, а затем к диагнозу повреждения мозга и тяжелому нарушению памяти, речи и движения. И хотя в его когнитивных и вербальных способностях с годами произошло улучшение, Зильха остался физически ограниченным. Процесс, через который он прошел и который начался, когда Бар-Гефен была на седьмом месяце беременности, превратил её помимо воли в эксперта по реабилитации. По своей воле она использовала накопленные знания, чтобы со временем основать «ХАМАЛЬ Бар-Гефен» — компанию по управлению медицинскими кризисами.
«В истории с Беном я пережила расставание, — говорит она, — но я не сразу поняла, что это именно оно. Я тоже совершила ошибку, думая о возвращении назад, потому что хотела свою прежнюю жизнь обратно. Когда наш мир сотрясается, когда мы переживаем событие, разделяющее жизнь на "до" и "после", мы очень хотим вернуться в безопасное место. И в той истории, которую я рассказывала себе после кризиса, до инсульта Бена я была ужасно блондинкой, ужасно успешной и ужасно худой. Все шло хорошо, любовь цвела, карьера процветала, всё было потрясающе. Отличная история, только не та история, которую я проживала на самом деле. Были проблемы, были неудачи. Но потом случился кризис, и я сказала: "Верните мне эту жизнь, на этот раз я проживу её как надо. На этот раз я буду в порядке. Я не буду жаловаться. Я сделаю правильно, только дайте мне это восстановить". И реабилитация начинается только тогда, когда ты понимаешь, что этого не произойдет. Что никакие гномы не придут».
Какую печать оставляет в душе опыт рождения сына в то время, когда его отец находится в критическом состоянии? Бар-Гефен делится историей: «В начале госпитализации Бена я каждое утро ездила из нашего дома, который тогда был в центре Тель-Авива, в больницу Шиба. С беременностью, потом с автолюлькой, так каждый день. В первые недели мне было всё равно, если кто-то подрезает меня на дороге или сигналит мне, потому что я была сфокусирована только на том, как я справляюсь с этими ужасающими новостями, которые фактически сообщают мне: "Твоя жизнь, какой она была, закончилась" — и по двум причинам, потому что что-то умерло и что-то должно родиться. Но спустя несколько таких недель кто-то меня подрезает, и на этот раз я злюсь. Сигналю ему, открываю окно и выставляю соответствующий палец. И через секунду я спрашиваю себя: "Подожди, что случилось? Почему сейчас вдруг это меня злит? Почему я выделила энергетический ресурс на эту ерунду?"».
Действительно, почему? «Потому что мой глупый мозг, как и у всех нас, занимается тем, что горит, а не тем, что важно. И в то утро я поняла, что если я всё время буду заниматься тем, что горит, я никогда не доберусь до того, что важно. И если мне нужно сейчас управлять долгосрочным кризисом контроля, а это наша ситуация — я должна заново определить для себя, что такое проблема, достойная моих ресурсов. И я решила, что проблема для меня — это то, что имеет последствия как минимум на пять лет вперед. Так, например, если мой сын получит неуд по устной Торе, у этого не будет последствий через пять лет. Но если он не будет знать таблицу умножения, то будут. Если его исторические знания будут начинаться и заканчиваться тем, что произошло с еврейским народом, в игнорировании всего остального мира — у этого тоже будут последствия через пять лет. Так что в это я вкладываюсь».
Ренену сегодня 11 лет. В сентябре он пойдет в шестой класс. «Ребенок — задрот», — сообщает его мать. Отличник, которому предлагали перепрыгнуть через класс, и он был достаточно умен, чтобы понять, что тогда ему придется прилагать усилия ради того, что сейчас дается легко, так что «нет, спасибо». Кстати, это возможность прояснить кое-что из того, о чем спрашивали на этой неделе: «У меня нет ребенка с особыми потребностями, и он не кто-то, кто столкнулся с тупостью системы или крайним буллингом, который не был пресечен. Меня иногда смешит, насколько он системный».
А что он говорит об идее домашнего обучения? «Интересно, что никто об этом до сих пор не спросил. Все объясняли мне про благо ребенка, и никто даже не подумал спросить: "А что он говорит? Ты обсуждала это с ним?". Потому что да, я обсуждала это с ним немало. Речь идет об очень разумном ребенке, и я очень против идеи цензурирования информации. Я за посредничество в информации, и ребенок знает всё, окей? Он знает об отце, он с пеленок знает структуру мозга и что происходит, когда повреждается та или иная область. Он знает, как приготовить стейк, как ориентироваться, как запустить стиральную машину, как разложить инвалидное кресло и установить на него подножки. Я вкладываюсь в это, вкладываюсь в него, потому что однажды ему придется делать всё без меня. Что если завтра со мной что-то случится? С чем он останется? В каком-то смысле я ращу сегодня параллельно отца и ребенка, и это тоже немного похоже».
Сядь на задницу и читай ТАНАХ
12 лет она входит в число ведущих программы «Йехие бе-седер» («Всё будет в порядке»), радиопередачи с ироничным названием, которая вскрывает всё, что здесь испорчено. Шесть лет она является участницей панели в «Утренних новостях» на 12-м канале «Кешет», и там она тоже поднимает темы государственной важности. Всё это, наряду с её решительным высказыванием по поводу кризиса образования, вызывает закономерный вопрос.
Я полагаю, у тебя были предложения пойти в политику. «Да».
И я полагаю, что были такие и в последнее время. «Да».
И... «Партии, которые мне предлагают, обычно находятся в одном из двух состояний: либо строительство, либо крах. Там есть некое ожидание, что я приду перезагрузить или приду похоронить, и мне не интересно ни то, ни другое. К тому же политик сегодня очень мало занят продвижением вещей на благо общества и очень много — тем, чтобы быть избранным снова».
Неграмотные и праймериз. «И я очень плоха в праймериз. Я не женщина для смолл-тока, рукопожатий, бар-мицв и брит-мил. Я не желаю присутствовать даже на собственных похоронах».
Кстати о политиках, в твоем посте отсутствовало имя министра образования. Почему? «Потому что он не виноват в ситуации. Он только могильщик. То есть у меня нет доброго слова для Киша, но к его чести стоит сказать, что он настолько грубый могильщик, что это обострило понимание ситуации. Ведь все министры, которые были до него, пытались затушевать кризис в образовании. Что, Гидеон Саар не пытался затушевать? Новый мессия, Нафтали Беннет, не пытался затушевать? Все пытались. Киш просто сделал это настолько в открытую, настолько грубо, что это заставило тебя на мгновение взглянуть на это серьезно. Но допустим, я его заменю, кто придет на его место? Может быть, более элегантный штукатур, но всё равно штукатур».
Давай перепрыгнем на четыре месяца вперед, в сентябрь. Что происходит с Рененом, он в системе Киша? Он дома? «Прежде всего, он записан в школу. Он очень любит уроки кино, и я не скажу ему: "Ты не пойдешь учить кино с учителем, которого ты любишь, потому что мама злится". Я не бойкотирую систему образования, я протестую против того, что система образования бойкотирует меня. Он будет ходить на уроки, которые ему интересны, а я со своей стороны продолжаю материал. Несложно понять, что дети должны знать в конце года, программы представлены пиксель к пикселю. Я смотрю на учебники и говорю: "Это учим в сентябре, это в октябре"».
Значит, отныне мама — учительница? «Я не буду единственной. Например, он уже сейчас учил английский у мамы своего лучшего друга, которая является учителем в этой области. Он учился и у других членов семьи, и на внешних курсах, и он учится и будет учиться и у меня».
Что касается традиции, она как раз намерена быть педагогической фигурой. У неё есть связь с ТАНАХом в частности (когда мне было 20, я прочитала его от начала до конца, чтобы увидеть, что от меня скрыли в школе) и с традицией в целом (я та зануда, которая на пасхальном седере настаивает на том, чтобы не халтурить с Агадой), связь весьма специфическая, к которой она относится как к генетическому вопросу. «Есть утверждение, что мизрахи более религиозны, но мы были светскими еще в Тунисе. Так что, с одной стороны, моя прабабушка требовала, чтобы на её похоронах не было раввинов, а с другой стороны, она была женщиной, знавшей ТАНАХ наизусть. Каждый день читала главу. И в какой-то момент я сказала: если я собираюсь соблюдать традицию, это та традиция, которую я собираюсь соблюдать. Открой книгу, сядь на задницу и читай её».
Я не говорю «за мной»
Разговор, начавшийся на ринге, возвращается туда, когда Бар-Гефен говорит о Раме Гильбоа, её партнере по трансляции боксерских поединков на «Чарльтоне» (Спорт 1). Мать Гильбоа, автора книги «Герцберг», была госпитализирована в течение 27 лет после травмы головы в ДТП. Бар-Гефен знала Гильбоа и комментировала вместе с ним за годы до случая с Зильхой, и вдруг у неё и у него появилось еще кое-что общее.
«Первый раз, когда я вышла из больницы на работу после случая с Беном, это было для трансляции боксерского поединка, — рассказывает Бар-Гефен, — и я сижу с Рамом в этой каморке в студиях Герцлии, откуда транслируют бои, и я чувствую, что мы оба сумасшедшие. Каждый из нас прекрасно знает цену травмы головы, и вот мы сидим и с большой радостью транслируем людей, которые бьют друг друга по черепу. И я говорю Раму: "Слушай, что мы делаем?". А он, который уже был гораздо более адаптирован, чем я, и в опыте травм головы, и в боксе, сказал мне: "Бар-Гефен, нужно еще и пожить перед тем, как умереть, окей?". И это правда. Нужно пожить перед тем, как умереть».
Эта связь между вами как-то помогла тебе справиться с тем, что произошло дома? «Конечно. Меня очень интересовал его взгляд как ребенка, выросшего с матерью в таком состоянии, поэтому я и спрашивала. И я могу тебе сказать, что Рам со своей стороны согласился прийти навестить Бена в больнице только после рождения Ренена. Он любит Бена, но в первые месяцы он говорил мне: "Я не могу прийти навестить, я не могу пережить это снова". И я его полностью понимала, но потом Ренен родился в этой ситуации, и Рам пришел».
Может быть, твоя связь с этим миром связана с тем фактом, что ты сама человек, который всё время сражается? «Я также отдыхаю».
Ты только что решила сразиться с министерством образования. «Послушай, я не собираюсь создавать ХАМАЛЬ образования. Я действительно разговариваю с организацией людей, которые думают о том, как сделать "пинуй-бинуй" (снос и застройка) министерства образования, они советовались со мной, и я формулировала для них и оттачивала для них, я готова быть самым громким рупором этого, но я не прихожу и не говорю "за мной!". Всё, что я говорю, это "если вы не сделаете, это не произойдет". Почему так разозлились на пост, который я написала? Потому что я сказала именно это, но я не сказала это из какого-то элитизма и оторванности. Я сказала это, потому что я верю полной верой в то, что ты не знаешь, сколько у тебя сил. Нужно подходить к этому с чувством способности, а также с готовностью пережить неудачу. То есть я тоже боюсь. Люди почему-то думают, что я ничего не боюсь, но конечно я боюсь вещей. Всё время, каждый день, мой кортизол зашкаливает. Но я пытаюсь убедиться в себе, что боюсь правильных вещей».
