«Мама, меня изнасиловали»: кошмарная ночь, изменившая жизнь 17-летнего подростка

«Во мне есть что-то, что до сих пор не верит, что такое может произойти», — рассказывает прокурор Ротем Нойман-Вассерман о деле, которое глубоко врезалось ей в память. Она была молодым прокурором с опытом менее четырех лет в окружной прокуратуре Тель-Авива, когда получила это тяжелое дело, в котором 17-летний подросток, возвращавшийся от подруги в Бат-Яме, был жестоко атакован Матаном Лугаси (21 год), который также ограбил его и подверг сексуальному насилию.

«Ребенок идет по улице, а человек, которого он вообще не знает, нападает на него таким образом, — вспоминает она. — Это действительно все самые страшные кошмары. Ты говоришь себе: не может быть, чтобы такое происходило. Просто не может быть». В приговоре судьи описали насильственные действия, длившиеся долгие часы. Подсудимый, Матан Лугаси, как было установлено, набросился на потерпевшего без какого-либо предварительного знакомства, жестоко избил его, совершил ряд преступлений сексуального характера, угрожал ему, ограбил его и оставил избитым и раненым. В приговоре судьи написали, что речь идет о действиях, «шокирующих своей злобой и жестокостью», а позже Верховный суд также постановил, что это «исключительный и тяжелый» случай, в котором чужой человек превратил жизнь молодого парня в «невообразимый кошмар».

«Доказательств было в избытке, — вспоминает адвокат Нойман ведение уголовного процесса. — Уже в четверг той же недели было подано обвинительное заключение. Мы не видели причин ждать или медлить». Но до всех решений и заголовков была одна встреча, которая оставила у Ротем особенно глубокий след. Шок перед подачей обвинительного заключения: адвокат Нойман и начальник ее отдела встретились с подростком и его отцом. «Это то, что мы делаем в делах о сексуальных преступлениях, — объясняет Нойман. — Даже когда нет никаких сомнений. Нам важно познакомиться с потерпевшим, объяснить ему, кто мы, куда мы идем сейчас, и чтобы он узнал нас. Это не просто дело. Это путь, который мы проходим вместе». Она до сих пор помнит каждую деталь: «У него еще были следы укусов на щеке, которые нанес ему Лугаси». Это было через несколько дней после нападения. «Оглядываясь назад, — говорит она, — я думаю, что, возможно, уже тогда мы увидели силы, которые были в нем. Не само собой разумеется прийти на такую встречу через неделю после такого события».

Также прокурор Литаль Корен помнит точно момент, когда дело попало к ней. Она уже вела сложные дела о сексуальных преступлениях в прошлом, но в этот раз что-то было иначе. «Мне сказали, что я получаю непростое дело о сексуальном преступлении, — рассказывает она. — Я ничего не знала. А потом Ротем сказала мне фразу, которую я не забуду: "Здесь есть доказательства, которые можно разделить на несколько дел"». Обычно, когда речь идет о таких делах, достаточно одного прокурора, чтобы вести его. Но когда Корен открыла обвинительное заключение, она поняла, о чем идет речь. «Когда я начала читать, я сказала себе: хорошо, что Ротем со мной, — вспоминает она. — Не потому, что я не умею вести такое дело, а потому, что я чувствовала, что мне нужна кто-то, кто будет опорой, с кем можно будет разделить эмоциональную нагрузку. Я еще не знала потерпевшего и не знала его семью. Я только прочитала обвинительное заключение, и у меня пошли мурашки».

После лет работы в прокуратуре обеим трудно вспомнить еще одно дело, которое вызвало у них такие чувства уже при первом прочтении. «Это одно из самых шокирующих дел, которые здесь проходили», — говорит Ротем. Поскольку это было столь исключительное дело, обе подчеркивают, что трудность не была юридической. «С точки зрения доказательств здесь не было вызова, — решительно говорит Ротем. — Наоборот. Здесь были доказательства в изобилии». Она перечисляет: медицинские заключения, доказавшие сексуальные травмы и насилие, находки на месте происшествия, показания очевидцев, следственный эксперимент, камеры наблюдения, документация из банкомата, телефон потерпевшего, найденный у подсудимого, одежда подсудимого, которая была залита кровью несовершеннолетнего.

Также в приговоре было подчеркнуто, что версия потерпевшего была подкреплена рядом внешних доказательств. Суд постановил, что его показания были последовательными, связными и достоверными, и что не следует ожидать от жертвы сексуального насилия помнить каждую деталь идеально. Но несмотря на это, подросток был вынужден пройти через мучения на пути к справедливости. Лугаси не признал преступления сексуального характера, вмененные ему, несмотря на все доказательства. Поэтому подросток был вынужден давать показания в суде и рассказывать в деталях все, что произошло. «Закон просит нас взять подростка, который пережил самое ужасное, что можно представить, и сказать ему: теперь приходи в суд и расскажи все заново», — говорит Корен, подчеркивая слово «все». По ее словам, «мы всегда объясняем потерпевшим в делах о сексуальных преступлениях, что недостаточно сказать в суде "меня изнасиловали". Нужно детализировать. Объяснить. Войти в подробности. Но здесь нужно было не просто рассказать об изнасиловании. Здесь нужно было описать картину унижения и садизма». Поэтому еще до того, как он попал в зал заседаний, прокуратура пыталась подготовить подростка к даче показаний и к тому, что его ждет в суде, насколько это возможно. Они встретились с ним еще раз, прошли с ним через показания, которые он дал в полиции, объяснили ему, как будут выглядеть показания, провели для него экскурсию по суду и попросили, чтобы он давал показания через систему закрытого телевидения — чтобы ему не пришлось смотреть на подсудимого, пока он рассказывает о ночи, изменившей его жизнь.

Но несмотря на большой опыт обеих, ничто не подготовило их к тому, что произошло в день дачи показаний. В большинстве дел о сексуальных преступлениях, объясняет Корен, этап, когда потерпевший садится на свидетельскую трибуну, всегда сопровождается большим напряжением. «Обычно, — говорит она, — потерпевшие в сексуальных преступлениях дают показания очень отстраненно. Это известный защитный механизм. Они описывают, как будто читают книгу. "А потом он взял меня, а потом он сделал так, а потом он сказал мне". Без эмоций, отстраненно, не потому, что им не больно, а потому, что иначе это невозможно пережить». Итак, подросток сидел перед составом суда, глубоко вздохнул и начал рассказывать. Он опустился до мельчайших деталей, как его просили сделать. Каждый этап. Каждый момент. Каждое унижение. Каждая угроза. Каждый удар. Не потому, что хотел вспомнить, а потому, что в суде нужно объяснять, описывать и вести всех — и прежде всего себя — в то место, из которого ты пытаешься сбежать уже месяцы. «Я помню, что он был просто отстранен, — рассказывает Корен. — Как будто он рассказывает о фильме, который видел. Это было единственное, что позволило ему пройти через дачу показаний».

Но у защиты были другие планы. «Мы всегда объясняем потерпевшим, что перекрестный допрос будет тяжелым, что будут пытаться их дестабилизировать и скажут, что они ошибаются или лгут, — говорит Корен. — Но мы также ожидаем, что будет сохранена элементарная порядочность». Однако в этот раз, по их словам, это ожидание разбилось. Всего за неделю до дачи показаний сменился адвокат подсудимого, и линия защиты полностью изменилась. Так, в начале заседания адвокат впервые выдвинул новое утверждение — согласно которому подросток имеет обыкновение предлагать мужчинам вступать с ним в сексуальные отношения, и что если они отказываются, он клевещет на них, что они его изнасиловали. «Он также сказал, что у него есть видео, которые доказывают все это», — вспоминает Нойман, подчеркивая, что это утверждение вообще не возникало даже в версии самого подсудимого. «Лугаси вообще не утверждал, что это то, что произошло между ним и потерпевшим, — говорит Нойман. — Он признал насилие и признал ограбление, он только утверждал, что не было никакого сексуального контакта. Так что даже если, для обсуждения, все эти утверждения были бы верны, какое отношение они вообще имеют к этому делу? Они не были релевантны, и у них не было оправдания, и мы возражали против них с первого момента». Корен помнит ощущение в зале. «После того, как подросток уже прошел через такой тяжелый основной допрос, внезапно начали бросать в него все эти обвинения, и очень грубым языком, который вообще не должен звучать в суде. "Ты такой, ты делаешь так, ты шантажируешь людей". Подумайте, что это делает с 17-летним подростком». По утверждению прокуратуры, адвокат повторял снова и снова обещание, что у него есть видео, которые докажут эти вещи. «Я помню, что сказала ему на одном из заседаний: "Представь нам уже эти видео", — рассказывает Корен. — Тогда он сказал: "Я забыл их в машине", "Я записал диск". До сегодняшнего дня мы не видели ни одного такого видео».

Тяжелое ощущение не закончилось дачей показаний подростка. Обвинения, по их словам, были направлены также против его родителей, а также против несовершеннолетнего очевидца, который учился с потерпевшим в школе. «Это было уже не только внутри зала суда, — говорит Нойман, — потому что тот ребенок возвращается потом в школу. Внезапно ходят слухи. Внезапно все услышали обвинения. Это уже ущерб сам по себе». Также суд был впечатлен аналогичным образом. В решении суда судьи подвергли резкой критике линию защиты и постановили, что не было представлено даже начала доказательств тяжелым обвинениям, брошенным в адрес потерпевшего, и что вопросы, заданные ему и членам его семьи, были грубыми и причинили им большое смущение. Позже Верховный суд также подробно прокомментировал ту же линию защиты, определил ее как «низкую и подлую клевету» и подчеркнул, что обязанность адвоката защищать подсудимого не перевешивает его обязанность воздерживаться от необоснованных заявлений в адрес других сторон в процессе.

Но момент, который больше всего врезался в память прокуроров, был не столько во время дачи показаний подростка, сколько когда его мать вышла давать показания. «Этого я не забуду никогда», — говорит Корен тихо. «Если подросток давал показания отстраненно, его мама говорила от сердца. Она рассказала, что пережила в то утро, с момента, когда он вошел в дом. Она плакала. Ротем плакала. Я плакала. Было видно также по судьям, что это их трогает». Показания матери были не просто еще одними показаниями в деле с точки зрения двух прокуроров, это был момент, когда все, что было написано в обвинительном заключении, в каждом медицинском документе и в каждом заключении эксперта, обрело лицо и голос. Корен трудно даже сегодня восстановить ее слова, не останавливаясь. «Она рассказала, как сидела дома и ждала, что он вернется, — вспоминает она. — Он всегда сообщал, где он и когда он приходит, а внезапно он не отвечает. Она звонит, снова и снова, и нет ответа. Она ждет всю ночь. В конце, под утро, она уже заходит в душ, потому что ей нужно идти на работу. А потом она выходит из душа, поднимает голову и видит сначала его ноги. Потом лицо. Весь в крови. И он говорит ей: "Мама, меня изнасиловали"». На мгновение она закрывает глаза. «Она рассказала, что ее ноги превратились в вату, и что она пошла к мужу и сказала ему: "Вставай, изнасиловали нашего сына". До сегодняшнего дня, когда я вспоминаю ее слова, у меня наворачиваются слезы».

По словам Корен, «иногда думают, что прокурор приходит, представляет доказательства и идет домой. Но есть дела, которые ты берешь с собой. Ты возвращаешься домой, твои дети выходят вечером, и ты думаешь о том ребенке. Это остается». Также в приговоре было уделено большое место ущербу, причиненному матери, а не только ее сыну. Судьи отметили, что косвенный ущерб всей семье является неотъемлемой частью цены, которую взимает столь жестокое сексуальное преступление. Именно потому, что доказательства были столь однозначными, обе адвокатессы были убеждены, что процесс будет проходить иначе. «Это должно было быть дело о признании вины, — говорит Корен. — Правда. Здесь не было реального доказательного спора. Ничего не не хватало. Поэтому также эта линия защиты так нас удивила». После каждого заседания по доказательствам они возвращались снова и снова к тому же вопросу: как может быть, что эта линия защиты вообще ведется в зале? «Конечно, у каждого подсудимого есть право защищать себя, — говорит Нойман, — и мы первые, кто защитит это право. Но есть разница между попыткой подорвать достоверность свидетеля и выдумыванием о нем унизительной и преступной истории, у которой нет никакого закрепления в реальности». Корен добавляет: «Я работаю со многими профессиональными и порядочными адвокатами. Можно вести очень тяжелый перекрестный допрос и все же сохранить достоинство потерпевшего. Здесь это было что-то другое».

Когда был вынесен приговор, казалось, что, по крайней мере, с юридической точки зрения дело подошло к концу. Окружной суд приговорил Матана Лугаси к 21 году тюремного заключения, условному заключению и компенсации в 100 тысяч шекелей потерпевшему. Судьи постановили, что речь идет о «продолжающейся череде событий» насилия, сексуальных преступлений и ограбления, и что действия были совершены «ради удовлетворения темных и садистских потребностей» подсудимого. Но даже тогда история еще не закончилась. Лугаси подал апелляцию в Верховный суд. Сначала он также апеллировал против самого факта осуждения, а позже отозвал апелляцию на решение суда и сосредоточился на наказании. Одним из его утверждений было то, что линия защиты, принятая на суде, была ошибкой его предыдущего адвоката, а не его. Верховный суд отклонил апелляцию. Судья Давид Минц написал, что речь идет об «исключительном и тяжелом» случае, и подчеркнул, что не нашел оснований вмешиваться в наказание. Судья Ицхак Амит, ныне председатель Верховного суда, зашел еще дальше. Он описал, как было сказано, линию защиты, принятую в отношении потерпевшего, как «низкую и подлую клевету» и постановил, что не было представлено никаких доказательств, которые поддержали бы обвинения, брошенные в его адрес. Наряду с этим он подчеркнул, что даже тот, кто совершил столь тяжелые действия, «не является монстром», и выразил надежду, что он использует годы своего заключения для реабилитации.

Прокуратура хорошо помнит день, когда было вынесено решение в Верховном суде, и не из-за чувства победы. «В таких делах нет победы, — говорит Нойман. — Даже когда есть осуждение и когда есть тяжелое наказание, никто на самом деле не побеждает. Есть только попытка добиться справедливости». И есть также свет в конце всей этой тьмы, и, возможно, — все-таки — также победа. Около полутора лет назад обе прокурора были удивлены, когда получили от семьи приглашение на свадьбу того самого подростка. «Мы обе были взволнованы, как будто мы выдаем замуж своего сына, — рассказывают они. — Знание того, что он смог продолжить свою жизнь, выйти из столь тяжелого состояния и реабилитироваться с помощью помощи и поддерживающей семьи, порадовало нас так, что трудно описать словами».