«Мы должны быть едины не только во время сирены»
В минуты сирены, когда всё вокруг замирает, мы обнаруживаем глубокий слой реальности, где скорбь обнажает наше экзистенциальное партнерство. Однако возникает вопрос: почему это чувство единства, не требующее усилий, не сохраняется за пределами мгновений боли?
Есть один момент в году, когда всё останавливается. Не только движение на дорогах, но и внутреннее движение. Слова слабеют, потребность реагировать исчезает, а идентичности, за которые мы держимся в повседневной жизни, смягчаются. В минуты сирены не создается новая реальность, а обнаруживается более глубокий слой существующей реальности. Без соглашений и без решений мы стоим вместе в одном и том же пространстве памяти. Мы чувствовали это в День Катастрофы. Мы снова почувствуем это в День памяти. Момент тишины, который рассказывает обо всем. Десять дней, десять дней спасения — от Дня Катастрофы до Дня Независимости.
Есть что-то почти парадоксальное в этом моменте. Именно из скорби обнажается партнерство, которому нет замены. Не идейное партнерство, а экзистенциальное. Знание того, что за каждым именем стоит жизнь, которая оборвалась, и что в определенном смысле мы все несем эту утрату, каждый по-своему. Я стою во время сирены на кладбище в Модиине с Гиль-адом в руках, стою с людьми, не всех из которых я знаю. Три семьи ежегодно проводят совместную церемонию во время сирены, и она открыта для публики. Большая часть приходит, чтобы обнять и укрепить. Стою среди людей, которых не всех знаю, и тем не менее, между нами нет отчужденности. В один год приехала группа из-за границы с гидом, который знал нас, и они тоже попросили стать частью этого. В эти особенные моменты не нужно ничего объяснять или говорить. Все вместе удерживают боль. Нити боли соединяют нас. И приходит понимание того, что память в этот день не является частной, а является национальной.
Но очень быстро тишина проходит, и сам собой возникает вопрос: если мы умеем быть такими в эти моменты, почему это не сохраняется за пределами мгновений боли? Возможно, потому что единство сирены ничего от нас не требует. Оно не обязывает нас слушать другого, бросать себе вызов, отказываться от позиций. Оно обходит всё это. Но сама жизнь протекает внутри сложности, внутри слов, позиций, разногласий. И там гораздо труднее удерживать чувство партнерства, не разрушая его.
Здесь понятие памяти входит более глубоким образом. Мы привыкли думать о памяти как об обращении к прошлому. Но память, как она предстает в еврейском сознании, — это не акт сохранения, а акт созидания. Она не оставляет то, что было, позади нас, а вводит это внутрь настоящего как действующую силу. Память меняет то, кем мы являемся сейчас. Она не только рассказывает историю, она возлагает ответственность. Эта ответственность выражается не в лозунгах об единстве, а в более мелких и практических вопросах: как я говорю? как я слушаю? что я готов нести вместе с тем, кто думает иначе, чем я? Не из-за отказа от позиций, а из понимания того, что между нами есть связь более глубокая, чем сама позиция.
В этом смысле День памяти — это не только день остановки, но и часть более широкого движения. Он находится внутри последовательности: от надлома Катастрофы, через боль павших, к обновленной жизни независимости. Не как резкий прыжок, а как процесс, соединяющий прошлое, настоящее и будущее, и напоминающий, что наша история больше любого отдельного момента. Не только нити боли соединяют нас, но и нити надежды. И внутри этого процесса проясняется также значение союза между нами. Не союза согласия, а союза принадлежности. Принадлежности, которая не отменяется, когда трудно, и не исчезает, когда есть разногласия. Сирена не просит нас оставаться в безмолвии, она предлагает нам точку отсчета. Момент, в который нам становится ясно, что возможно между нами. И то, что остается потом, — это выбор. Взять эти мгновения и превратить их в продолжительные моменты. В рутину. Из надежды.
Автор — генеральный директор «Дня единства» и лектор по вопросам личной и национальной стойкости.
