«На ферме «Хават ха-Шкмим» мы жили как в коммуне»: внук Арика Шарона — художник и боец

«Я помню одну поездку в школу. Я сопровождал поездку из Шфаима в Гааш, сидел впереди в автобусе и слышал позади себя разговор двух девочек из второго класса. Одной из них как раз купили умные часы, и она объясняла другой всякие функции. Она сказала, что может ставить напоминания. Вторая девочка не знала, что это, поэтому первая сказала: "Допустим, я хочу помнить день рождения моего папы, который был убит 7 октября, тогда я ставлю напоминание". А я сижу впереди, и у меня внутри всё переворачивается, но они продолжают говорить о Brawl Stars и детских вещах. Можно многому научиться у детей в том, как они справляются. Когда ты взрослый, с тобой что-то случается, и ты думаешь: "Как я должен себя вести?", но дети так не думают, они просто... ведут себя. Ты просто живешь, тебе грустно, а потом ты продолжаешь. Я сейчас пытаюсь учить русский, и там есть слово "тоска", говорят, что это своего рода грусть, но живая грусть, которая является частью жизни».

Это озарение легло, как пазл, в портфолио Ори Шарона (24 года), художника и бойца подразделения «Маглан», который закрывает уже не поддающийся счету раунд резервистских сборов, и когда вы это читаете, он, по всей видимости, в Ливане, на следующем этапе. Его работы — фотографии со службы в Хан-Юнисе и акварельные рисунки детей из приграничья, с которыми он работал (и продолжает работать) после демобилизации из ЦАХАЛа — можно будет увидеть на выставке под названием «Невинность детства» на ближайшей ярмарке искусства и дизайна «Цева Тэри», которая пройдет с 24 по 29 июня в Техническом центре Краменицки в Тель-Авиве.

«Я помню, как в начале войны мы еще не часто выезжали домой, а в те редкие разы, когда выезжали, я замечал, что жизнь в стране была такой, что ее невозможно было вынести. Люди не выходили, не было кафе, не было ничего, все было таким тяжелым. А в армии, наоборот, было — не знаю, можно ли назвать это весельем, но постоянно привозили суши, пожертвования, Эден Бен Закен, устраивали хафлы, раздавали вещи. Ты находишься в такой депрессии, но это было и своего рода праздником. На базе подготовки на юге приехала какая-то криминальная семья, бросали людям блоки сигарет в воздух. Все было сюрреалистично. Смешано. И работы в этом портфолио — это бойцы и разрушенные дома рядом с рисунками детей акварелью. Это не должно существовать рядом, но такова реальность».

7 октября, во время своей службы по контракту, Шарон вошел со своим подразделением в Кфар-Азу, недалеко от места, где он родился и вырос — фермы «Хават ха-Шкмим». На газоне в кибуце стоял «Пантера», бронированный военный автомобиль, и Шарон помнит мысль, промелькнувшую в голове, что машина портит газон. В кибуце также жила его учительница Танаха, и он сам не раз бывал там.

«На определенном этапе нам нужно было "захватить" бассейн, обеспечить прикрытие и обход, это было очень странно», — вспоминает он. Первым зданием, которое бойцы вошли зачищать от террористов, был детский сад. «Я помню их рисунки, ладошки, нарисованные на стенах. Я не помню, кому из друзей, но я сказал, что когда мы закончим с этой войной, я хочу вернуться и работать с этими детьми из Кфар-Азы».

— Из-за твоего опыта как солдата внутри этого детского сада?

«Я люблю работать с детьми, я делал это и во время года службы, но там, в Кфар-Азе, для меня это стало очевидным».

Первое, что сделал Шарон, приехав домой, — купил маленькую камеру Canon, которая помещается в разгрузочный жилет бойца. «У тебя не так много места в жилете, поэтому это было за счет гранаты», — смеется он, — «я переложил одну гранату назад».

— Это очень задокументированная война.

«Но я не хотел снимать войну. Все фотографии — это жизнь, которая там была. Смешно говорить, но за два года войны, если собрать все вместе, это несколько бурных дней или неделя. Большую часть времени ты в ожидании или напряжении. В Хан-Юнисе мы были семь недель, и мне кажется, что от комбата и ниже никто не был на войне по-настоящему и не знал, как это будет выглядеть. Мы не знали, что можно, а что нельзя, и нам потребовалось время, чтобы понять, что нужно мыться. Где-то на седьмой неделе это было уже слишком. Поэтому мы начали импровизировать, есть одна фотография солдата, который моется из чайника. Я сосредоточился на людях, которые живут внутри этой ситуации. И на жизни, которую они ведут: готовят, отдыхают. Вначале там вообще не было много еды, а я был сержантом своего подразделения, поэтому отвечал за все распределение. Я написал на стене: "Один хлеб на человека, два кабаноса", и на стене видна эта цитата».

— Что ты берешь с собой из всех этих раундов резервистских сборов?

«В целом я не думаю слишком много, ни до, ни после. Я очень люблю своих друзей по армии».

— Это причина, по которой люди возвращаются снова и снова на эти сборы, верно?

«Честно говоря, да. Даже если это означает, что жизнь застревает, а у всех она застревает. Обязательство — это прежде всего перед твоими друзьями. Я за весь сионизм, но даже в напряженные моменты ты встаешь прежде всего потому, что встают твои друзья, это то, о чем ты думаешь. Ты не думаешь о Герцле, когда встаешь, чтобы идти в атаку».

Шарон не думает о Герцле, но о своем дедушке — да. Ариэль Шарон, военный и политик, который на закате своих дней, будучи премьер-министром, возглавил размежевание с сектором Газа. Примерно через год после этого он перенес инсульт, после которого находился в коме чуть меньше десятилетия, до своей смерти в январе 2014 года. Шарон был тем, кто приобрел ферму «Хават ха-Шкмим», расположенную в региональном совете Шаар-ха-Негев, где вырос клан Шарона, включавший отца Ори Шарона, Гилада, его брата-близнеца, еще брата и сестру и остальную часть большой семьи.

«Мы в шести километрах от границы с Газой, поэтому слышим, видим, иногда чувствуем запах. Мы жили как коммуна, как арабы. Это что-то хорошее, чему можно у них поучиться. Я надеюсь, что так будет и дальше, что все братья захотят там жить. Я очень люблю работать с животными и очень рад, что вырос там. В конце концов, нет ничего лучше, чем сделать круг на квадроцикле зимой по пастбищам, проверить, есть ли вода и электричество», — признается он.

— А как память о твоем дедушке поддерживает тебя в окопах?

«Это помогает, он присутствует в моей жизни, и я очень им горжусь. Это также очень сильный источник силы в таких ситуациях. Я вырос на всех историях, я их знаю. Все мифологии о подразделении 101. Знать, как подняться над ситуацией выживания, в которой ты находишься, посмотреть в сторону и позаботиться также о человеке, который рядом с тобой. Это дает много сил. К сожалению, мне было уже пять лет, когда он впал в кому, но у меня есть всякие воспоминания. Как, например, он был в своем кабинете, говорил по телефону, а я захожу и спрашиваю его: "Дедушка, почему ты такой толстый?". Я помню, как мы ездили на квадроцикле по хозяйству, он на обычном, а я на детском, или устраивали пикник на пастбищах и искали черепах».

— Твое семейное происхождение — это преимущество или недостаток?

«Я очень горжусь своей семьей. Конечно, сегодня, когда мы живем в трудное время, Арика так не хватает. Я слышу много людей, которые скучают по нему, людей, которых он встречал даже мельком, он был таким любящим человеком, и этого не хватает, особенно, конечно, на войне. До сих пор я встречаю людей, которые помнят, как он выходил на связь по рации в Войну Судного дня, людей, которые застряли в опорных пунктах и получили уверенность. Это то, чего очень не хватает сегодня. Да, можно сказать, что я им восхищаюсь».

После того как он демобилизовался из армии, Шарон решил посвятить свой отпуск после армии курсу масляной живописи в Италии. Два месяца спустя он вернулся в Израиль и вспомнил свое решение относительно детей Кфар-Азы. Он связался с ответственным за образование, который рассказал ему, что создает школу в Шфаиме для детей из приграничья, и Шарон присоединился к нему в процессе создания. В дальнейшем школа постепенно перемещалась из Шфаима на юг, в Рухаму, и в эти дни начинается возвращение в Кфар-Азу. Шарон находился с учениками в школе, на неформальных занятиях после нее, а в этом году начал также личное наставничество одного из детей.

«Я самоучка, постоянно учусь всему. Я многому научился за время с детьми, в основном тому, что самое важное — это чувство выбора. Автономия детей. О каждой мелочи я спрашиваю: "Ты хотел бы так или так?", их автономия была так сильно ущемлена, у них забрали выбор, и я пытаюсь вернуть им ощущение, что у них есть возможности. Это самое важное».

— Каким родителем ты стремишься быть?

«Я пытаюсь быть взрослым, который принимает все, неважно что. Ты на самом деле не знаешь, что переживают эти дети. У меня было много споров об этом, потому что так работает система, в поведенческом подходе. Школа — это школа, даже если на стенах написано "гуманистическое демократическое образование". Поэтому ты не называешь это "наказанием", ты называешь это "последствием" или каким-то другим эвфемизмом. Но в конце концов, когда ты пытаешься заставить ребенка вести себя определенным образом с помощью награды или наказания, то это одно и то же. Нельзя бить детей, к счастью, но в первом классе достаточно сделать сердитое лицо, и это достаточно пугает его, и он изменит свое поведение. И чем старше возраст, тем больше это похоже на лекарства, нужно увеличивать дозировку».

— По сути, ты провел параллель между фотографиями солдат и рисунками детей?

«В некотором смысле, да. Я верю, что к детям нужно относиться очень серьезно, уважать их и слушать. То, что они переживают, хотя и в малом масштабе, но это просто то же самое, что и у взрослых. Неважно, работа это и карьера или урок вождения, психический механизм идентичен. И я постоянно вижу у детей эту дилемму: что важнее — аутентичность или принадлежность».

— Ну, ты готов к родительству.

«Это действительно вызывает желание», — смеется он, — «но мне нужно будет сначала найти пару».

Ощущение Шарона, согласно которому ему есть чему поучиться у детей кибуца, основано на реальности — в один из дней на уроке искусства дети рисовали акварелью. «Я любил рисовать, но никогда не любил акварель», — признается он, — «она всегда казалась мне детской и немного анемичной. Но я рисовал с ними и внезапно влюбился в это. Есть что-то в работе с водой, ты должен отпустить и дать краскам течь, ты не можешь контролировать их полностью, и это очень сочетается с идеей детства».

— Название, которое ты выбрал для выставки, «Невинность детства», двусмысленно.

«Правда в том, что это было не намеренно, я назвал это "Невинность детства" в смысле невинного детства, есть что-то в рисунках, что является невинным».

— Но невозможно не думать, что эти дети на рисунках будут однажды теми солдатами на фотографиях.

«Верно. После того как я дал название, моя тетя сказала, что это, по сути, также конец детства».

— Это первый раз, когда ты готовишь портфолио?

«Да, это портфолио сложилось спонтанно, я не планировал это заранее. Я просто очень люблю рисовать и фотографировать, и это очень помогло мне также во время войны. Я также не изучал искусство, на интервью для ярмарки были моменты, когда я не очень понимал, о чем со мной говорят, я сказал на определенном этапе "эта картина", а интервьюер сказала мне: "Что ты сказал? Ты имел в виду фотографию?". А потом она спрашивает меня: "Ты хочешь представить это как диптих?". Я оконфузился и не знаю, что такое диптих. Поэтому либо я говорю "нет" и мне нужно объяснять, либо я говорю "да" и буду разбираться. Я сказал: "Давай, да, диптих"... После этого я погуглил, что это, чтобы убедиться, что мне не придется стоять на выставке голым или что-то в этом роде».

Один из известных образов Арика Шарона — человек с ягненком на плече, который любит есть мясо в каждый прием пищи, и вы могли бы подумать, что художник в семье фермеров и военных будет чувствовать себя немного аутсайдером, но оказывается, что большая семья Шарон была гораздо более артистичной, чем принято думать.

«Отец моего дедушки был агрономом по профессии, но очень разбирался в импрессионистском искусстве, а также любил рисовать», — рассказывает Шарон, — «совсем недавно я прибирался в какой-то комнате на ферме и случайно нашел его блокнот с рисунками акрилом и акварелью. Я спросил отца, и он рассказал мне, что тот был болен, и врач сказал ему, что он "должен поехать путешествовать по Европе". Это был диагноз, и это было лечение. Поэтому он ходил с блокнотом и рисовал людей в поездах. Лили, жена Арика, тоже рисовала. Она была художником-портретистом полиции после армии».

— Кто еще?

«Мой отец очень хорош в рисовании лошадей. Моя мама — самый талантливый человек, которого я знаю, не в рисовании, но она умеет делать все: от готовки, сыров и колбас до ювелирного дела и керамики, вяжет, шьет, все».

— Значит, это не так, что ты родился в жесткой семье фермеров, и внезапно появился ребенок-художник, которому нужно прокладывать свой путь.

«Нет, жесткость закончилась, мне кажется. Как раз Арик был тем, кто остановил это. В другой жизни он определенно мог бы быть художником, но была реальность, которую нужно было преодолеть. Его братья были людьми более жесткими, чем он, ну, это тоже было нужно тогда».