Омер вернулся из Ливана с травмой. Его бывшая жена использовала это в борьбе за опеку

Недавно в моем кабинете сидел клиент, которого я представляю в бракоразводном процессе, касающемся времени общения с ребенком. Назовем его Омер. Он отец пятилетнего мальчика, боец и командир в десантных войсках, отслуживший более 400 дней на резервистских сборах. В одном из рейдов его подразделение столкнулось с отрядом боевиков «Хезболлы». Часть его сослуживцев погибли или были ранены. Омер был тем, кто вытащил их. Но то, что пугает его сегодня, — это не то, что произошло там, на севере, а то, что происходит с ним сейчас в зале суда.

Как и многие бойцы, пережившие подобное, Омер развил посттравматическое расстройство. Он обратился за лечением и по собственной инициативе решил лечь в специализированное терапевтическое учреждение. Он завершил лечение спустя несколько месяцев, будучи стабилизированным, с постоянным медикаментозным сопровождением и психиатрическим наблюдением. Лечащий психиатр предоставила заключение, согласно которому медикаментозное лечение не влияет на его бдительность, способность принимать решения или способность заботиться о сыне.

А затем Омер попросил развод. Вскоре его бывшая жена собрала его медицинские выписки из стационара и от психиатров, которые его лечили, и приложила их к делу о времени общения с ребенком. Не как справочный материал для независимой профессиональной оценки, а как доказательство, призванное отдалить его от сына. Внезапно он перестал быть отцом, который справился с реальной трудностью и вышел из нее пролеченным и уравновешенным. Он стал «нестабильным» и «опасным». Результатом стало судебное решение, согласно которому ему не разрешено оставаться наедине с сыном ночью, если только еще один член семьи не ночует с ними в доме. Это несмотря на медицинское заключение о том, что он пригоден к выполнению родительских функций.

Его история не является исключением. Это лишь один пример из нескольких дел, с которыми я сталкивалась. Государство Израиль призывает тысячи мужчин и женщин на резервистскую службу, иногда на сотни дней в совокупности. Как общество, мы ожидаем, что они пойдут рисковать своей жизнью и заплатят порой тяжелую и длительную душевную цену. А затем, когда они возвращаются домой и обращаются за лечением, мы позволяем использовать документацию этого лечения, чтобы сократить время их общения с детьми. Это не только жестокая ирония, но и опасный обратный стимул. Если сам факт обращения за психологической помощью, и даже добровольная и ответственная госпитализация, может быть использован против родителя в дискуссии о времени общения с ребенком, то посыл, который получает резервист, сидящий перед психологом или психиатром, таков: не проси о помощи, потому что то, что будет записано в твоем медицинском деле, может быть использовано против тебя.

Израильское законодательство должно в первую очередь рассматривать интересы ребенка, а не диагностический ярлык. Проблема усугубляется, когда на столе у суда лежит не заключение нейтрального эксперта, а выписки о лечении и госпитализации, представленные как «сырые» доказательства, без рассмотрения через действительно релевантный вопрос: функционирует ли родитель фактически как родитель. Я не прошу суды игнорировать психическое здоровье родителя. Совсем наоборот. Нужно рассматривать то, что действительно релевантно: фактическое функционирование, реальная родительская дееспособность и актуальные, обоснованные профессиональные заключения, а не само название диагноза. Когда в суд подаются частные выписки о лечении, необходимо рассматривать полную картину в рамках профессиональной оценки родительской дееспособности, а не позволять им самим по себе решать исход дела.

И наряду со всем этим здесь есть более крупная проблема. Государство, которое призывает Омера и многих подобных ему на сотни дней резервистской службы и возлагает на него обязанность, от которой почти нет спасения, не предлагает ему никакой параллельной защиты на гражданско-семейной арене, когда цена, которую он заплатил на службе, возвращается, чтобы преследовать его там, где ему больнее всего: перед его сыном.