Последние свидетели: «После нас некому будет рассказывать»
На десятом десятке жизни, переживая новые войны и сирены, последние выжившие в Холокосте борются за то, чтобы их голос был услышан. Они опасаются, что с их уходом память о трагедии начнет тускнеть, и призывают государство не забывать тех, кто стоял у его истоков.
Ада Эстер Клейнман, 92 года, в этом месяце должна была готовиться к участию в «Марше живых» в Аушвице, чтобы передать свою историю молодому поколению. Вместо этого она вынуждена регулярно спускаться в убежище в Тель-Авиве. «Это возвращает меня в детство, в годы войны, — признается она. — Мы — последнее поколение, и после нас уже некому будет рассказывать».
По данным Управления по правам выживших в Холокосте при министерстве премьер-министра, на начало недели в Израиле проживали 109 286 человек, переживших Холокост, преследования или войну с нацистами. Около 34% из них относятся к категории «последнего поколения».
«Это непросто. Сирены, убежища, звуки взрывов — всё это возвращает меня прямиком во Вторую мировую войну, — делится Ада. — Есть ощущение, что государство забыло нас, пожилых людей, тех, кто его основал. В самых страшных снах я не могла представить, что снова окажусь в такой ситуации».
Ада, уроженка Кракова, была десятилетним ребенком, когда началась война. Она вспоминает, как семья пряталась в хлевах, скрывалась под чужими именами и жила в постоянном страхе перед «охотниками на евреев». «Я спаслась с родителями и сестрой — в Польше это большая редкость. Иногда я спрашиваю себя, как нам вообще удалось выжить», — говорит она.
После репатриации в Израиль в 1950 году Ада пыталась начать жизнь с чистого листа: кибуц, семья, дети. Но нынешняя война вновь всколыхнула старые травмы. Сегодня она активно выступает в ассоциации «Амха», подчеркивая: «То, что мы скажем сейчас — это то, что останется в памяти поколений».
«Мы прятались в заброшенном вагоне»
Барух Равид, 91-летний житель Реховота, переживший Холокост в Словакии, вспоминает, как в шестилетнем возрасте оказался в гетто. Его отец погиб в лагере Майданек, а Барух с матерью и бабушкой долгие месяцы скрывались в самых немыслимых местах — от заброшенного вагона поезда на очистных сооружениях до крошечных убежищ в хлевах.
«Делать было нечего — мы лезли на стены, а стен не было», — вспоминает он. Единственным контактом с миром была девушка, приносившая им еду через скрытое отверстие. После войны Барух репатриировался в Израиль, стал инженером, работал в «Рафаэль» и Электрической компании, а позже посвятил себя изучению истории искусств.
Размышляя о нынешнем состоянии страны, Барух не скрывает боли: «Мы неплохо выстоим в войнах, но мы не умеем выстоять в нашей внутренней жизни. Страну активно тянут вниз во многих областях. Нам нужны большие внутренние изменения, чтобы страдания нашего поколения не оказались напрасными».
«Менгеле схватил меня за руку»
Шарлотт Рот, 96 лет, репатриировавшаяся в Израиль из США два месяца назад, до сих пор хранит в памяти ужас селекции в Аушвице. «Менгеле схватил меня за руку и отбросил в сторону — это был последний раз, когда я видела своих родителей», — рассказывает она.
Сегодня Шарлотт живет в Нетании, окруженная пятью поколениями своих потомков. «Здесь, когда кто-то видит номер на моей руке, он подходит обнять меня. В США такого не происходит», — отмечает она. Несмотря на то, что один из её правнуков сейчас участвует в боевых действиях в Ливане, она чувствует себя в безопасности: «Здесь есть кому меня защитить. Это мои солдаты».
Шарлотт осознает, что мир отдаляется от событий тех лет, и опасается забвения. «Чем дальше мы уходим от Холокоста, тем больше тускнеет память. Но я верю, что здесь, в Израиле, будут помнить», — заключает она.
