Социальные работники: опора для семей, переживших утрату

Понятие «утрата» (שכול) стало неотъемлемой частью израильского «саундтрека». Его анализировали в каждой студии, разбирая на бесконечные грани боли. Но за заголовками и некрологами, внутри частных домов, где время остановилось, действует тихая и опытная сила, несущая на своих плечах тяжесть сиротства и вдовства. Это социальные работники отдела по делам семей и увековечивания памяти при Министерстве обороны.

Они не ждут, когда их позовут — они приходят в момент самого глубокого упадка человека, когда «самое страшное уже случилось», и остаются там, иногда на протяжении десятилетий. Они — представители государства, и именно они должны выстраивать доверительные отношения в комнатах, полных ярости, тишины и горя.

Я побеседовала с четырьмя ключевыми фигурами в этой системе: Михаль Аникстер-Турган, директором социальной службы Иерусалимского округа; Хали Гольдбергер, руководителем отдела по работе с общинами Южного округа; Оснат Кирзнер, полевым социальным работником из округа Реховот; и Эдди Ариэлем, опытным социальным работником из округа Хайфа. Четыре человека, которые каждое утро просыпаются, сталкиваясь с «стопроцентной болью».

Для каждого из них 7 октября стало не просто чрезвычайным «рабочим событием», а тотальным распадом всего, что они знали. Михаль Аникстер-Турган, вступившая в должность всего за месяц до войны, вспоминает: «Это застало меня дома, утром в праздник Симхат Тора, и звонки не прекращались. Очень быстро мы поняли, что это не очередной раунд. Мы открыли оперативный штаб и отправили сотрудниц в больницы. Семьи прибывали в безумном состоянии, ища информацию, а мы были там, чтобы стать успокаивающим голосом внутри хаоса».

Для Хали Гольдбергер с юга событие было гораздо более личным и сложным. Ей пришлось управлять ситуацией, находясь под обстрелом в Офакиме и Нетивоте. «Это началось в 6:30 утра, когда мне позвонила сестра с криками. Я сказала им: „Бегите в МАМАД“, и все еще не осознавала масштаб. Жители кибуцев прибывали на базы как беженцы. Мы вошли в некий режим выполнения роли, чтобы иметь возможность функционировать. Нам приходилось создавать списки с нуля прямо во время боевых действий, когда центры психологической помощи еще не работали».

У соцработников отдела по делам семей и увековечивания памяти «поле» — это их работа. Они приходят в самое интимное пространство. «Мы — служба, которая приходит к семье, семье не нужно приходить к нам», — объясняет Михаль. «Мы входим в момент шивы и остаемся там до конца». Цифры непостижимы: каждый социальный работник сопровождает около 200 семей. В последнюю войну каждая из них получила от 30 до 40 новых семей одновременно.

Оснат Кирзнер рассказывает о сложном переходе между домами: «Я ловила себя на том, что в один день иногда посещала три шивы. Я выходила с шивы и говорила себе: „Оснат, теперь подыши. Пойди купи себе чашку кофе, отведи на мгновение взгляд на море, чтобы ты могла прийти на следующую шиву“. В тот день, когда мой живот не будет дрожать, когда я вхожу в семью — я больше не буду этим заниматься». Это сопровождение касается каждой детали — от бытовых вопросов до сомнений, давать ли интервью СМИ.

«Мы там, чтобы удерживать всю систему — родителей, братьев и сестер, вдову и сирот». Один из самых чувствительных аспектов работы — встреча с семейной динамикой, которая подрывается. В один момент «невестка» становится «вдовой», и отношения со свекром и свекровью превращаются в минное поле деликатных вопросов. «Смерть не создает того, чего не существовало, она просто усиливает то, что было там раньше», — объясняет Эдди.

Чтобы сохранить доверие, министерство строго соблюдает разделение сил: социальный работник родителей никогда не будет терапевтом вдовы. «Даже если родители в разводе или живут порознь, мы дадим каждому отдельного социального работника», — говорит Михаль. «Мы обнаружили, что это наиболее профессиональный подход — чтобы каждый чувствовал, что у него есть безопасное пространство для своего нарратива».

Для Хали Гольдбергер утрата ударила максимально близко: «Я потеряла своего двоюродного брата 7 октября», — рассказывает она тихим голосом. Пока она оплакивала его, от нее требовалось управлять системой сопровождения под огнем. «Мы выезжали на домашние визиты под плотной охраной, потому что это были зоны боевых действий. В опустевшем Сдероте мы перемещались между домами, в которых не было ни одной живой души, кроме солдат».

Парадоксально, но постоянная встреча с концом порождает у них жизненную силу и глубокий смысл. Эдди Ариэль описывает это как изменение восприятия реальности: «Встреча со смертью призывает тебя задуматься о том, как ты живешь свою жизнь. Ты не знаешь, когда придет „конверт“ — твой или твоих близких — и тогда ты говоришь себе: я должен делать добро в мире, чтобы мне было хорошо и значимо». Оснат подкрепляет это ощущение: «Парадоксально, но с тех пор, как я пришла в отдел, моя жизнь стала более значимой, более живой. Есть что-то в этом занятии смертью, что вдруг оживляет тебя больше».

Хали подчеркивает эволюцию методов терапии: «Развились группы, открытая студия, инструменты фототерапии. Вещи, которые не факт, что случились бы до 7 октября, такие как „Путешествие отцов“. Отдел дает нам много свободы творить и говорить, что подходит каждой семье». Эдди с энтузиазмом рассказывает о ретрите для скорбящих отцов в пустыне и об арт-студии для вдов: «Кто-то сказал мне: „Это самое важное место, которое у нас есть в жизни сегодня“. Они ждут возможности посидеть и потворить, потанцевать и поговорить друг с другом. Это иногда стоит гораздо больше, чем любой внешний специалист по терапии».

В конечном счете эта работа сводится к моментам, для которых нет протокола. Это моменты, когда Эдди входит в дом, и маленькие дети выстраиваются в ряд для того, что он называет «построением для объятий». «В конце концов, после всех теорий и опыта, это бьющееся сердце и любовь», — говорит он. «Они позволяют себе впустить меня в свою самую уязвимую зону. Это происходит не при первой встрече, но когда создается связь — это начинается и заканчивается объятием».

Когда я выхожу из комнаты, я понимаю, что они не только сопровождают потерю — они хранительницы оставшейся жизни. Они те, кто следит за тем, чтобы даже внутри «ста процентов боли» было место для объятия, для мечты о сыне, который пришел навестить, и для еще одного вдоха, каким бы простым он ни был.