Угроза дронов и гнев из-за ограничений в Ливане: «Мы здесь для вида или чтобы устранить угрозу?»
Командиры ЦАХАЛа получили директиву ограничить действия в Ливане исключительно оборонительными задачами, что вызвало волну разочарования среди резервистов. Бойцы жалуются на отсутствие свободы действий и невозможность эффективно противостоять угрозам, отмечая, что чувствуют себя «пугалами» в зоне безопасности.
Вслед за новой директивой правительства, командиры в ЦАХАЛе получили в минувшую субботу приказы, ограничивающие их исключительно оборонительными действиями в Ливане. Согласно инструкциям, солдатам разрешено открывать огонь только для противодействия непосредственной угрозе, если только они не получили прямого разрешения от начальника Генштаба. Об этом сообщили два израильских источника газете «Нью-Йорк таймс».
По их словам, новые инструкции прямо запрещают солдатам ЦАХАЛа вести предупредительный огонь по гражданским лицам, пытающимся вернуться на юг Ливана, за исключением случаев, когда те подходят слишком близко к позициям сил. Источники также сообщили, что инструкции запрещают подрывать дома и другую инфраструктуру в зоне безопасности с помощью взрывчатых веществ без разрешения начальника Генштаба рав-алуфа Эяля Замира, что фактически свидетельствует о параличе в этом вопросе. В пресс-службе ЦАХАЛа не ответили на запрос «Таймс» о комментарии.
В минувшие выходные политический источник проинструктировал о решении прекратить огонь в Ливане — и США вновь объявили о перемирии. Директива, спущенная на военный уровень, поступила после известия о катастрофе с танком и именах павших. Это вызвало опасения и множество вопросов на местах, в то время как сегодня премьер-министр Биньямин Нетаниягу вновь заявил, что «у наших бойцов на юге Ливана есть полная свобода действий для пресечения любой угрозы, прямой или возникающей, им или жителям Севера».
Старший сержант (в резерве) А., служащий в 98-й дивизии, который за время войны выходил на три ротации в Ливане, поделился текущей ситуацией: «Наша цель — отодвинуть линию «Хезболлы» от жителей Севера. Чтобы если «Хезболла» стреляет, мы принимали удар, а не жители Севера». Однако, наряду с признанием важности миссии, А. описал отсутствие свободы действий: «У нас был разговор с комбатом, мы поделились тем, что чувствуем, что не делаем ничего значимого. У нас есть камеры вокруг позиции, мы охраняем самих себя. По сути, мы больше охраняем сектор, чем действуем».
Он добавил: «Я делаю то, что нужно, мы солдаты. Но это раздражает и злит. Чувствуем себя в своего рода игре политического эшелона. Мы хотим, чтобы нам давали задачи по уничтожению террористов, но в итоге остаемся внутри позиции, окружаем ее только ради защиты, чтобы дроны не залетели. Мы сейчас только в обороне. Нам запрещено выходить днем, потому что тогда работают дроны. Иногда ночью есть задачи, такие как рейд на поиск пусковых установок «Хезболлы» или огонь по ближайшему населенному пункту, только чтобы они поняли, что мы здесь, и не приближались. Мы не продолжаем движение вперед и не делаем то, ради чего пришли».
О тяжелых чувствах перед возвращением в Ливан он сказал: «Из всех ротаций, что у меня были, а их было много, это та, которой я боюсь больше всего. У меня были ситуации, когда сообщали ночью, что у нас над головой дроны, я обнаруживал себя вылезающим из «Хаммера», заходящим в кусты рядом и молящимся, чтобы он не долетел до меня. Это ужасная беспомощность». А. подробно рассказал о неадекватном ответе ЦАХАЛа на угрозу дронов-камикадзе: «У нас есть футбольные сетки и сетки с банановых плантаций — это наша защита. Когда дрон сбрасывает бомбу, сетка отталкивает его, и он запутывается. Но «Хезболла» не тратит дроны просто так, они ищут цели — незащищенных, открытых солдат. Мы находимся в точке, которая принимает больше всего дронов, рядом с морем, потому что оттуда террористам легче всего направлять их».
Старший сержант (в резерве) А., боец 7-й бригады, завершивший за время войны более 360 дней резервистской службы, отметил: «У нас есть историческое и критическое окно возможностей, которое мы не должны упустить. Наше поколение пришло закончить миссию, только пусть дадут нам закончить ее. Мы хотим завершить это раз и навсегда, а не передавать следующему поколению. Отсюда проистекает разочарование от прекращения огня». По его словам, «это бесит до безумия. Есть большой гнев и разочарование, что все, что мы сделали, будет не зря».
Он задался вопросом: «Есть опасения по поводу продолжения, что это значит дальше? Все пошло насмарку? Друзья просто так погибли? Остаемся ли мы там как зона безопасности или выходим обратно? Невозможно воевать вечно, но если мы выйдем оттуда, мы навлекаем следующую резню». Он добавил: «У нас было немало инцидентов с ранеными и убитыми. Мы заплатили тяжелую цену, которой должны быть достойны. Если меня посылают на фронт, и я знаю, что могу заплатить своей жизнью, я делаю это ради великой цели. Если я понимаю, что все, что я делаю, через два месяца возвращается на круги своя, это вызывает вопросы — что я должен думать в следующую ротацию?».
Эти чувства не новы для А.: «Долгое время было ощущение, что армия недостаточно рвется вперед. У меня были об этом разговоры с командирами, я говорил им, что мы должны стремиться к контакту. Я чувствовал, что меня водят за нос. Даже в мою последнюю ротацию у нас не было полного кредита на выполнение задачи как следует. Это создает вопросы и разочарование: что мы здесь делаем? Демонстрируем присутствие или выполняем задачу? Здесь для вида, как пугало, или чтобы устранить угрозу?»
