Голос поколения: почему Бэри Сахаров остается главным кумиром Израиля
Первый за 15 лет альбом Бэри Сахарова «Лестница любви» вновь поднимает вопрос о феноменальном статусе музыканта в Израиле. Сплав рока, электроники и ближневосточных мотивов создает уникальное звучание.
Новый альбом Бэри Сахарова на прошлой неделе дошел до аудитории, которая воспринимает его работы совсем иначе, чем релизы любого другого музыканта. Сахаров практически защищен от традиционной критической суеты в духе «действительно ли это один из его лучших альбомов?». Даже если бы ответ был отрицательным, его статус от этого ничуть не пошатнулся бы.
Вот уже более трех лет Сахаров остается просто «Бэри» — одним из немногих музыкантов в Израиле, чьё имя превратилось в своеобразное звание. За его плечами каталог, с которым могут потягаться лишь немногие коллеги, однако один лишь внушительный багаж песен не объясняет его особого положения. Есть мелодисты сильнее него, музыканты-виртуозы выше уровнем, поэты глубже и вокалисты с более впечатляющим диапазоном. И все же так много израильцев не просто любят Бэри. Они о-б-о-ж-а-ю-т его. «Лестница любви», первый за 15 лет полноформатный альбом, — прекрасный повод спросить почему.
Глубинные корни
Ответ начинается с голоса. В пении Сахарова присутствует почти опасный пафос. Он способен исполнить самую будничную фразу («Иди домой, ужин уже готов») так, будто это решающий момент великой драмы. Он тянет слово, накладывает на него тяжелый груз, превращая каждую строку в манифест. В этом смысле он принадлежит к интереснейшей израильской традиции исполнителей, которые не боятся пафоса, но находят собственный способ приземлить его.
У Цвики Пика, например, пафос становился открытым представлением. Театральность, костюмы, прическа, жесты — всё сигнализировало слушателю, что перед ним шоу, поэтому избыточные эмоции являлись частью эстетики. У Шломо Арци пафос прошел через обратную огранку: бормотание, оборванная фраза, полунамек, крошечная трещинка улыбки и самоирония. Он стремится к большому чувству, но оставляет слушателю спасательный клапан.
Сахаров делает нечто совершенно иное. Он заземляет пафос через сдержанность. Голос хриплый, подача тяжелая, порой почти стоическая. Кажется, это парадокс: как можно быть одновременно исполненным пафоса и сдержанным? Сахаров доводит первое практически до предела, но выдает минимум второго.
Еврейская традиция и современность
Израильский этос любит великие понятия — дом, землю, войну, любовь, братство, Бога, — и одновременно подозревает всякого, кто слишком упивается собственными чувствами. Можно петь так, будто на кону стоит судьба мира, но только не звуча так, будто ты любуешься драматизмом собственного исполнения. Мы любим возвышенное, но хотим, чтобы на ботинках была пыль. Хрипотца и суровость Сахарова дают ему лицензию на пафос. Еще десять процентов вверх — и получилась бы пародия, но Сахаров почти всегда останавливается за шаг до этого.
Его язык работает точно так же. Сахарова привлекают простые слова, несущие за собой культурную память: рабы, нигун, исправление, пустыня, бостан. Одни из них еврейские, другие библейские, третьи ближневосточные, но за каждым тянется длинный шлейф. «Рабы» несут с собой Египет, Песах, рабство и свободу; «нигун» — это и мелодия, и молитва, и хасидизм; «тикун» — повседневное действие, но одновременно целый мир еврейского мистицизма. Это иврит, у которого есть один адрес в сегодняшнем Израиле и совсем другой — в древности.
Естественный синтез
Эта корневая система проявляется не только в текстах. Восток в музыке Сахарова укоренен глубоко внутри, выходя далеко за рамки орнаментов или фольклорных инструментов. В песне «Момент истины» из нового альбома трек сменяет несколько языков за считанные минуты. Он начинается с космополитичного западного грува, переходит в почти хип-хоповое пространство, а когда звучат великие слова — «момент истины», «тикун», «нигун», — музыка внезапно обретает ближневосточный колорит гармонического минора, столь привычного восточному слуху.
В отличие от других композиторов, которые используют этот прием как маскарад, Сахаров вплетает гармонический минор в собственную звуковую палитру органично, подчеркивая драматизм текста. Электроника не дает прошлому превратиться в ностальгию, рок не позволяет корням стать банальным фольклором, а сдержанность спасает пафос от помпезности.
Сахаров способен соединить масштабные слова, древние звуки и почти библейские образы с гитарами, битами и драм-машинами так, что ни одна из сторон не выглядит ряженой. Он предлагает такую модель израильственности, где Запад и Восток, традиция и секуляризм, гитара и машина живут в полной гармонии. Похоже, для многих израильцев Бэри Сахаров сумел стать и звуком родной земли, и голосом современности.
