Человек с огромной душой: болезненное прощание с Яаковом Эрезом

Эти строки я пишу в то время, как Яаков Эрез, которого я так люблю, испускает свои последние вздохи. Мы находимся в отделении больницы «Меир» в Кфар-Сабе. Здесь душно, плечи медицинского персонала перегружены, они постоянно взаимодействуют с членами семей, склонившимися над кроватями пациентов. В этой тесноте, где стоны больных сливаются в единый гул, кажется, будто мы находимся в полевом госпитале в разгар боя.

На кровати номер 35 лежит Яаков Эрез — прославленный военный корреспондент «Маарив», легендарный репортер, лауреат премии Соколова, бывший редактор газеты, герой моей юности и своего рода профессиональный отец. Он был единственным человеком, который верил в нас, когда мы с друзьями только начинали свой путь и молились, чтобы нашелся взрослый, способный разглядеть наш потенциал.

Эрез был коренастым, словно скала, человеком, излучавшим мощь, от которой мы трепетали каждый раз, когда он выкрикивал свое знаменитое: «Иди сюда!». Но, подходя к нему, мы видели разгневанное лицо, из которого на нас смотрели добрые и мягкие глаза. Это был человек, чья суть заключалась в его душе.

Я впервые познакомился с ним, когда он возглавлял отдел новостей. Его харизма заполняла коридоры редакции, его имя знал каждый журналист, как и многие в системе безопасности — структуре, которую он не жалел в своей критике, но при этом искренне любил. Я был тогда корреспондентом в спортивном отделе вместе с Беном Каспитом, Офером Шелахом, Ави Меллером, Ами Кабри, Боазом Бисмутом и Ави Моргенштерном. В нескольких метрах от нас сидел Яир Лапид, редактировавший «Маарив ха-йом» со своим заместителем Мордехаем Хаймовичем, и Моше Асулин, отвечавший за дизайн.

Не помню, удалось ли мне заснуть в ночь перед первой встречей с Эрезом, но я ждал ее с нетерпением. «Иди сюда», — рявкнул он в мою сторону, как только я шагнул к его секретарше Рахель Алони, — «Иди сюда, я тебе сказал!».

«Скажи мне, — обратился он ко мне еще до того, как я сел, — ты собираешься когда-нибудь купить квартиру?». «При чем тут сейчас квартира?», — пробормотал я. «Потому что если это то, чего ты хочешь, иди ищи себе другую профессию... здесь это миссия».

«Окей, окей», — пообещал я тут же. «Если это то, что нужно, я обещаю даже не мечтать о квартире». «Отлично, — ответил он, — теперь можно продолжать. Чего ты хочешь?». Я вдохнул и рассказал, что мечтаю стать судебным корреспондентом. «Логично. Звучит для меня логично», — ответил он, дав старт моей журналистской карьере, которую я так любил.

Через несколько месяцев после того, как я вступил в должность, моя тогдашняя жена забеременела. Как и большинство мужчин, я получил приказ не выдавать эту тайну, пока не убедимся, что всё в порядке. Однажды утром, после кровотечения, которое нас очень напугало, я сообщил Рахель Алони, что не буду доступен несколько часов из-за медицинского обследования. Не успел я положить трубку, как Рахель позвонила снова.

«Он хочет тебя», — сказала она, и прежде чем я успел опомниться, я оказался на заседании руководства редакции. «Есть беременность?», — прокричал он во весь голос так, что услышал весь оптовый рынок.

«Да, Эрез», — ответил я. «Слушай», — продолжал он криком. «Да, Эрез», — повторил я. «Ты меня не слушаешь, — отрезал он, — сбавь обороты. Сбавь обороты в работе. Прежде всего позаботься о беременности. Потом «Маарив». Берегись у меня».

Вечером, когда я пришел домой, я нашел огромный букет цветов с очень трогательным личным письмом от Эреза. С тех пор каждый день до самых родов он расспрашивал о здоровье жены, интересовался, чем может помочь. Так продолжалось, пока не родился Ханан, наш первенец.

Не было ни одного важного этапа в моей журналистской жизни, где бы не присутствовал Эрез. «Только не впадай в стресс, я здесь», — просил он меня перед тем, как я сел в самолет, отправляясь на должность корреспондента в Лондоне. Так же было и когда он назначил меня политическим обозревателем «Маарив».

«Бомбическая история», — кричал он каждый раз, когда кто-то из нас справлялся с задачей. В менее удачные дни нам хватало одного его взгляда, чтобы почувствовать себя понурыми и быть готовыми перевернуть мир, лишь бы немедленно компенсировать это эксклюзивом или хорошим материалом.

Эрез не представлял «академическую школу» журналистики. Он пришел «с земли» и говорил от ее имени. У него было звериное чутье на то, что такое история, где скрывается сенсация, и в нем была воля к победе, которая увлекала всех нас за собой.

Эрез был учителем, но прежде всего — нашим лидером. Он учил нас побеждать, и было совершенно неважно, кто наши конкуренты. Он любил нас, поддерживал в сложные моменты, но требовал, требовал и требовал...

В среду вечером, когда он был окружен членами своей семьи, которых так любил и которыми гордился, стало ясно, что это его последние часы. Я склонился к его кровати и взял его за руку. Она была теплой. Его волосы казались белее, чем когда-либо, дыхание было размеренным, а лицо — спокойным. «Эрез, если ты меня слышишь, моргни», — попросил я. Реакции не было.

«Эрез, — настаивал я, — ты не представляешь, сколько звонков я получаю от друзей из «Маарив». Все так тебя любят, все просят, чтобы я обнял тебя, чтобы сказал тебе, кем ты был для них, как ты стал профессиональным отцом для столь многих».

Наступила секунда тишины, а затем Эрез открыл и закрыл глаза. А потом снова моргнул. Дважды. Он слышал все, что мы так хотели ему сказать. Я поцеловал его в лоб и вышел. В подвале больницы «Меир» я оставил позади свою юность, того, кто позволил мне не только мечтать, но и воплощать эти мечты в жизнь.

Я люблю тебя, Эрез.