Давайте сбежим и скажем, что мы победили

Всегда одна и та же безумная идея — возводить леса за спиной несостоятельной демократии перед лицом коммунистических сил тьмы. Как известно, это никогда не работало. История «справедливых» войн Америки полна грандиозных провалов и поспешных бегств. Они не победили по-настоящему ни в одной войне со времен Второй мировой. Даже война в Ираке не выглядит блестящим успехом.

В процессе чтения мы выучили соответствующие термины: AK-47, «Калашников» — эффективный штурмовой автомат Севера; ARVN — прозвище солдат Юга, сражавшихся вместе с американцами; AWOL — самоволка, таких было много; BRAVO — кодовый позывной санитара; CHARLIE — прозвище Вьетконга; CHERRY — «свежее мясо»; CHINOOK — транспортный вертолет; CLAYMORE — противопехотная мина, разбрасывавшая 600 стальных шариков; DMZ — демилитаризованная зона; GOOK — оскорбительное прозвище вьетнамцев; HUEY — ударный вертолет; KIA — погиб в бою; M16 — личное оружие, полуавтоматическая винтовка с газоотводной автоматикой и воздушным охлаждением, весом 3,2 кг с магазином на 20 патронов, максимальной дальностью 2300 метров, эффективной дальностью 400 метров и скорострельностью около 700 выстрелов в минуту.

У меня есть повод упомянуть Майкла Герра, и я его не проигнорирую. Он был посланником журнала Esquire во Вьетнаме еще в 1966 году и передавал в издание культовые репортажи. Вернувшись домой, он потерялся, оставаясь в состоянии посттравматического стресса до самой смерти в 2016 году. Когда Фрэнсис Форд Коппола отчаялся от мачистского джингоизма Джона Милиуса — того самого, что ходил с пистолетом в плечевой кобуре и написал первый черновик «Апокалипсиса», — он попросил Герра написать закадровый текст Уилларда, сопровождающий фильм.

Майкл Герр писал:

«Ты мог находиться в самом защищенном месте во Вьетнаме и все равно знать, что твоя безопасность условна, потому что преждевременная смерть, слепота, потеря конечностей, рук или яиц, вечное искажение человеческого облика — вся эта гнусная история — могут обрушиться на тебя в самых ненормальных формах... Ты слышал так много подобных историй, что было настоящим чудом, что кто-то оставался в живых, чтобы погибнуть в перестрелке или от плечевых ракет.»

Дороги были заминированы, тропы — с ловушками, взрывные устройства и ручные гранаты уничтожали джипы и кинотеатры. У Вьетконга были люди во всех лагерях: чистильщики обуви, прачки и уборщики нужников. Они крахмалили твою форму и сжигали твое дерьмо, а потом шли домой и обстреливали твою территорию, которую знали досконально.

Сайгон, Шолон и Дананг были пропитаны такими враждебными вибрациями, что ты чувствовал себя мишенью в тире каждый раз, когда кто-то на тебя смотрел. Вертолеты падали с неба, как жирные отравленные птицы, по 100 раз в день. Боевые действия спасали гораздо больше человеческих жизней, чем губили, но все мучились во время контакта, особенно когда выходили каждый день, чтобы искать их.

Плохо выходить пешком, ужасно на грузовиках и БТРах, страшно на вертолетах, хуже всего продвигаться с такой скоростью навстречу чему-то столь пугающему. Я помню случаи, когда я почти умирал от страха перед движением, скоростью и направлением, которые были предопределены и абсолютно односторонни. Просто «безопасные» переброски по воздуху между артиллерийскими базами и посадочными площадками были сопряжены с достаточными страданиями; а если ты когда-либо был в вертолете, подбитом огнем с земли, тебе был гарантирован глубокий вертолетный ужас, который останется с тобой навсегда.

Если происходил реальный контакт, это, по крайней мере, вытягивало и вырывало из тебя пряди истерзанной долгой энергии. Это было сочно, быстро, интенсивно и очищающе. Продвижение к этому было полым, сухим, холодным и монотонным, оно не отпускало тебя ни на мгновение. Все, что ты мог делать, — это смотреть по сторонам на других людей в чреве вертолета и проверять, так же ли они в ужасе и оцепенении, как ты. Если тебе казалось, что нет, ты думал, что они ненормальные. Если тебе казалось, что да, твое самочувствие становилось в разы хуже...

Я проходил через это несколько раз и только однажды получил реальное вознаграждение за свои страхи. Слишком классическая высадка под огнем, когда стрельба велась из деревьев на расстоянии около трехсот метров, косящий пулеметный огонь заставил многих мужчин прыгать головой вперед в мутную болотную воду, бежать на четвереньках к траве в тех местах, где она не была прижата к земле лопастями ротора.

Невелика находка — бежать на четвереньках, но это лучше, чем ничего. Вертолет взлетел до того, как мы все успели выбраться, заставив последних оставшихся в нем прыгать с высоты шести метров в грязевое поле. Когда мы все добрались до укрытия у каменной ограды и капитан провел перекличку, мы были поражены, обнаружив, что никто не пострадал. За исключением одного солдата, который вывихнул обе лодыжки при прыжке...

Вы знаете, как это бывает. Вы хотите смотреть и не смотреть. Я помню странные чувства, которые были у меня в детстве, когда я смотрел на военные фотографии в Life, те, что показывали мертвых людей, лежащих вплотную друг к другу в поле или на улице, выглядящих так, будто они прижимаются друг к другу. Возможно, именно это дало санкцию моему завороженному восхищению, позволяя мне смотреть столько, сколько я хотел; тогда у меня еще были слова для описания этого, но теперь я помню, какой стыд я чувствовал, как в первый раз, когда посмотрел на порнографическую картинку, на все порнографические картинки мира.

Я мог смотреть, пока глаза не вылезут, и все равно не улавливать связь между ногой, лежащей самой по себе, и остатком тела, видя позы и положения, которые всегда случались, тела, скрученные с такой силой и насилием, слишком ужасными для невероятного искажения. Или абсолютная бесчеловечность групповой смерти, которая оставляет их лежать просто так, где бы то ни было и в какой бы то ни было форме, насаженными на проволочное заграждение или небрежно брошенными поверх других мертвецов, или свисающими с верхушек деревьев головой вниз, как древесные акробаты, — смотрите, на что я способен...

Следует полагать, что когда ты начнешь, наконец, видеть их в реальности перед своими глазами, в тебе не будет такого невежества, и тем не менее в тебе будет склонность превращать их в вымысел из-за той частоты и срочности, с которой тебе нужна защита от того, что ты видишь, от того, ради чего ты фактически проехал 30 тысяч миль, чтобы увидеть.

Однажды я смотрел на них, разбросанных между укреплением и линией деревьев, большинство лежало одной кучей совсем рядом с забором, затем в меньшем количестве, но более плотными группами на полпути, попадая в скопления разрозненных точек ближе к линии деревьев, и один совсем один, наполовину в зарослях и наполовину снаружи. «Почти, но не совсем», — сказал капитан, и после этого туда вышли несколько его людей, которые пнули всех по головам, тридцать семь таких.

После этого я услышал, как M16 начала опустошать магазины в режиме полного автомата, одна секунда на пулю, три секунды, чтобы воткнуть новый магазин, и я видел солдата, стоящего там и делающего это. Каждая очередь была как сфокусированная сияющая концентрация порыва бушующего шторма, заставляющая тела дергаться и вибрировать. Когда он закончил, он прошел мимо нас по пути обратно в свою хижину, и я знал, что ничего не видел в своей жизни, пока не увидел его лицо.

Они были багровыми, пятнистыми и искаженными, как будто кожа его лица вывернулась наизнанку, пятно слишком темно-зеленого цвета, полоса красного, переходящая в багровый кровоподтек, его сердце наверняка было болезненно-серым, он выглядел так, будто у него случился сердечный приступ, пока он был там. Его глаза были закачены вверх, наполовину скрыты в черепе, рот был открыт, а язык высунут, но он улыбался, человек, отдавший все, что у него есть...

Можно было также услышать других, каких-то молодых солдат, которые говорят с самой чертовой невинностью в мире и произносят: «Все эти разговоры — просто туфта, мы здесь для того, чтобы убивать вонючих беженцев»... Когда 173-й батальон проводил поминальную службу по своим погибшим из Дак-То, ботинки мертвых были расставлены строем на земле. Это была старая традиция десантников, но знание того, что это традиция, не подсластило зрелище и не сделало его менее чудовищным: десантные ботинки размером с роту стоят пустые в пыли, получая последнее благословение, в то время как настоящие герои церемонии были завернуты в мешки, помечены бирками и отправлены обратно домой тем, что называлось «бюро путешествий KIA» (пал в бою).

Многие из людей, бывших там в тот день, восприняли ботинки как глубоко значимые символы и погрузились в долгую молитву. Другие просто стояли там, бросая на них взгляды уважения, смешанного с негодованием, другие фотографировали их, а были и такие, кто просто думал, что это просто злобная тупость. Все, что они видели там перед собой, не было больше набором запасных частей, и они бы глазом не моргнули и не стали бы искать святых духов поблизости, даже если бы некоторые из этих ботинок вдруг снова наполнились и начали ходить...

На самом худшем этапе батальон из воздушно-десантного подразделения, атаковавший высоту 875, попал в засаду, замкнувшуюся с тыла, в месте, где, согласно донесениям, не должно было находиться ни одного северовьетнамца, и три его роты были отрезаны и разорваны в клочья ужасным огнем, который обрушивался в течение двух дней в этой ловушке. Спустя время, когда военный корреспондент спросил одного из выживших, что там произошло, ему ответили: «Что ты, черт возьми, думаешь, там произошло? Нас скосили на куски». Корреспондент начал записывать эти слова, и десантник сказал: «Лучше исправь и напиши — на мелкие кусочки. Мы были заняты тем, что трясли деревья, чтобы с них упали жетоны наших друзей, пока нас оттуда эвакуировали»...

Однажды днем я по ошибке принял кровотечение из носа за ранение в череп, и мне больше не нужно было гадать, как я поведу себя, если когда-нибудь пострадаю. Мы шли в рамках операции по зачистке к северу от города Тайнинь, в сторону камбоджийской границы, и минометный снаряд упал на расстоянии примерно тридцати метров. Тогда у меня еще не было никакого чувства этих расстояний, даже после шести или семи недель во Вьетнаме я все еще относился к такого рода информации как к журналистской детали, которую можно выяснить позже, а не как к чему-то, что кто-то может захотеть знать. Когда мы все упали на землю, парень передо мной ткнул своим ботинком мне в лицо. Я не почувствовал ботинка, это поглотилось ужасным ударом, который я получил, когда ударился о землю, но я почувствовал острую боль, протянувшуюся прямой линией над моими глазами. Парень обернулся и сразу начал нести какую-то безумную чепуху: «Ой, я извиняюсь, черт, я извиняюсь».

Какой-то вонючий раскаленный металл всунули мне в рот, мне казалось, что я чувствую вкус истерзанного мозга, поджаривающегося и шипящего там на кончике моего языка, парень нащупал свою флягу и выглядел по-настоящему напуганным, бледным, близким к слезам, его голос дрожал: «Какое дерьмо, я просто гребаный тупица, ты в порядке, ты правда в порядке». Где-то во мне проснулось чувство, что это был он, что каким-то образом он убил меня сейчас. Я не думаю, что сказал что-то, но я услышал голос, который помню и сейчас, своего рода визгливый плач, звенящий ужасом и трепетом более страшным, чем я когда-либо представлял себе существующим вообще, похожий на звуки, которые записывали у растений, охваченных огнем...

В двадцати метрах перед нами мужчины бегали кругами, совершенно лишившись рассудка. Один человек был убит (позже мне сказали, что это произошло потому, что его бронежилет был расстегнут), один опирался на руки, изрыгая какое-то ужасающее розовое вещество, и один, совсем рядом с нами, отворачивает голову от направления падения снаряда, заставляя себя смотреть на невероятную вещь, которая только что случилась с его ногой, вывернутой почти на полный оборот в какой-то точке ниже колена, как какая-то кривая нога пугала. Он отвел взгляд, а затем снова посмотрел, каждый раз задерживая на ней взгляд еще на несколько секунд, затем уставился на нее примерно на минуту, покачал головой и улыбнулся, пока его лицо не стало серьезным и он не потерял сознание».