«До сих пор не знаю, стрелял ли я в заложника»: Омер Бар-Лев о тайне автобуса 300-го маршрута

Автобус 300-го маршрута. Вечер четверга, 12 марта 1984 года, за три дня до смены командования подразделением. Момент, к которому я готовился долгое время, был близок. Я был дома в Иерусалиме с женой Ядидой, мы принимали друзей. Было без четверти одиннадцать вечера, когда внезапно зазвонил телефон. На другом конце линии был взволнованный оперативный сержант из штаба: «Теракт! Захвачен автобус с пассажирами, который выехал из Тель-Авива и был остановлен силами ЯМАМ и подразделения возле Дир-эль-Балаха, на окраине сектора Газа». Я оставил гостей, дом и помчался в Дир-эль-Балах. Адреналин и страх, переплетенные друг с другом, подталкивали меня вперед.

Прибыв на место около полуночи, я застал суматоху. Шла борьба между подразделением и ЯМАМ за право руководить операцией. «Отец» подразделения, глава АМАН Эхуд Барак, был за границей, снайперы уже были развернуты, а вокруг царил хаос. Когда Ши, командир подразделения, которого я должен был сменить через три дня, вернулся из дозора, на него начали набрасываться солдаты и командиры. Я понял, что самое полезное, что могу сделать — стать «старшиной», наводящим порядок, и создать для Ши спокойное пространство для принятия решений. У нас, израильтян, срочное часто вытесняет важное, но я проявил решительность, оттесняя людей, чтобы дать командиру сосредоточиться.

План был определен. Я был назначен командиром группы, чьей задачей было произвести первый выстрел из пистолета Ш., прирожденного стрелка. Мы должны были притвориться делегацией, пришедшей на переговоры. Автобус стоял на дороге, освещенный мощными прожекторами, как на сцене. Публика — начальник Генштаба, офицеры пехоты, сотрудники Шабака — наблюдали из темноты. Я чувствовал их взгляды, прожигающие мою спину. Каждое движение оценивалось. Ш. подошел к окну водителя, обменялся словом с террористом, выхватил пистолет и выстрелил. Это был сигнал.

После первого выстрела мой пистолет заклинило. Начался штурм. Множество выстрелов, без всякой пропорции — это я знал по многим операциям, от «Савой» до Энтеббе. По окончании штурма выяснилось: в автобусе было четыре террориста без огнестрельного оружия. Ш. убил одного, второй был ликвидирован снайперами, а двое остались в живых и позже были казнены сотрудниками Шабака («дело автобуса 300»). До сегодняшнего дня я не знаю, был ли тот, кто прыгнул на меня, террористом или испугавшимся заложником, в которого я попал той единственной пулей. Ирит Португаз, одна из заложниц, погибла от четырех пуль. Спустя 45 лет, посмотрев докудраму «Автобус 300», я понял: настоящим героем той ночи была именно она. Она руководила заложниками и несколько раз могла спастись, но не бросила остальных.

После операции я вернулся в подразделение. Первичные расследования оставили тяжелое впечатление: неразбериха, неясная иерархия, стрельба впустую. Я был единственным, кто честно доложил о задержке оружия и опасении, что мог случайно попасть в заложника. Позже командир школы борьбы с терроризмом ошибочно приписал мне убийство Ирит Португаз, основываясь лишь на моей честности. Эхуд Барак пытался меня утешить, говоря, что попадания в заложников — часть цены таких операций, но я сразу отверг эти сплетни.

Церемония смены командования прошла 15 апреля 1984 года. Я решил не множить слова. В своей речи я сравнил подразделение с джаз-бандой: четкая нотная рамка, а затем — импровизация, взаимное слушание и возвращение к строке. Это стало моим девизом. В первые месяцы я сосредоточился на «написании нот», создании прочной основы. Я ввел жесткие правила: совещания по 55 минут, четкая подготовка, дисциплина. Офицеры поначалу скептически относились к этому, но вскоре это стало нормой.

Вскоре после вступления в должность я столкнулся с делом об издевательствах над двумя террористами, вышедшими из автобуса живыми и позже казненными Шабаком. Я собрал свидетельства, которые рисовали ужасную картину. Я выпустил официальный отчет, доказывающий, что издевательства начались уже после того, как бригадный генерал Ицхак Мордехай передал террористов Шабаку. Я был уверен, что эти документы оправдают Мордехая, но никакой реакции не последовало. Ицхак Мордехай, верный своему кодексу чести, сознательно решил не использовать мои свидетельства, чтобы не перекладывать ответственность на подчиненных, защищая их ценой собственной репутации.

Мое первое трудное решение как командира коснулось снайпера, который «запутался» во время операции. Я исключил его из подразделения. Это вызвало шок, но я знал, что это необходимо для поддержания стандартов. Позже, когда бойцы целевой роты схалтурили во время марафона, не пробежав всю дистанцию, я также принял жесткое решение об исключении виновных. Это был мой путь — путь бескомпромиссной ответственности.