«Ее полные йогуртовые бедра прижались друг к другу»
На страницах новой книги Риты Коган «Мерзавцы, дорогие нашему сердцу» оживают персонажи, чья жизнь определяется их инаковостью. Читайте отрывок из новеллы о студентке Техниона, чьи экзистенциальные переживания переплетаются с мучительным одиночеством.
В сборник «Мерзавцы, дорогие нашему сердцу» — вторую книгу прозы Риты Коган — вошли три новеллы, в центре которых персонажи, отмеченные печатью инаковости: Сигалит, студентка Техниона, ведущая борьбу со своим образом тела; Евгений, инженер, проецирующий экзистенциальные разочарования на страницы провокационной французской литературы; и Ади, неудавшаяся художница по керамике, работающая на задворках индустрии торжеств. Все они в той или иной степени — мерзавцы.
Дыра в фиолетовом
«Красота моя прошла, люди! Как сон из камня» (Шарль Бодлер, «Красота», перевод с французского: Рак).
Странные дни переживала Сигалит Авербух: дни стиснутого зубами распада и безумия, скрытого от чужих глаз. По ночам она просыпалась в ужасе, тяжело потея, с пальцами, сжатыми в одеревенелый кулак, и веками, слипшимися от запекшегося макияжа. Долгие минуты она лежала, впитывая темноту комнаты, и когда наконец открывала свои мышиные глазки, привыкая к мраку, то обнаруживала лишь призрачную бездну высокого потолка, облупившегося где-то наверху.
Тишина была разлита повсюду — застывшее безмолвие второй стражи, и только голос внутри головы отсчитывал быстрые вдохи послевкусия оргазма. Ее кошмары всегда вращались вокруг одного сюжета: группа парней с факультета — тех, чьих имен она не знала и на кого смотрела лишь тогда, когда они просили отксерокопировать ее безупречные конспекты, — гнались за ней голыми в подземном лабиринте, высеченном в камне. Их мужское достоинство, в начале погони вялое, как нейлоновые чулки на веревке, постепенно эрегировало, почти лопаясь от напряжения, и в своем пике неслось вперед, словно вздутый венами факел — влажный, багрово-фиолетовый.
Мышцы преследователей сокращались, ноги выбрасывались вперед, пот лился с их лбов, заливая глаза. Они мчались за ней механически, без единого звука, как в немецком немом кино, а она бежала, словно нимфа — низкорослая, с кривыми голенями и бледным выпирающим животиком. Ее руки были вскинуты по бокам, как два раздробленных крыла, нарушая ритм бега. Груди бурлили и раздувались, взлетая до подбородка. Она замедлялась на поворотах, спотыкалась в лужах грунтовых вод, и они настигали ее единым фронтом, неостановимые.
Сигалит бежала — возбужденная, напуганная и онемевшая — в то время как вне пределов сна из ее горла вырывались стоны мучения. Старая цветочная простыня, служившая ей летним одеялом, была зажата между бедер, а изо рта текла сладость слюны.
Конец сна был пугающим, как всегда: гигантская рука тянулась к ней, дергая за лобок, и огненный столб, собранный воедино из всех пылающих членов, пронзал ее лоно. И внезапный крик вырывался из уст мучителей и жертвы — животный крик ужаса, непереводимый на человеческий язык.
Она лежала в своей постели, в комнате с запертой дверью, и отказывалась вставать. С недавних пор она начала ненавидеть это пространство: коричневую плитку с отбитыми краями, слишком высокий потолок, усеянный паутиной, скрипучий встроенный шкаф, покрытый желтоватой формейкой. Но арендная плата была низкой, расстояние до Техниона — приемлемым, общественный транспорт — удобным, а район — тихим и заросшим травой.
Здание было старым, но сохранившимся, в международном стиле, а большинство жильцов — студенты и пожилые репатрианты. Сигалит любила такие дома, жилища с душой и запахами наслоившейся старины, напоминавшие ей квартиру покойной бабушки.
Все это побудило ее снять комнату — третью в разделенной квартире, просторной и по большей части запущенной. Хотя в ее комнате не было кухни и балкона, в ней имелись отремонтированные душевая и туалет, «новая родительская единица прямо из упаковки», как выразилась маклер, и великолепное окно во всю стену с широким подоконником, ставшим для нее настоящим райским уголком. Окно выходило в задний садик, засаженный старыми лимонными деревьями и мушмулой, пораженными тлей и лишенными полива. Летними ночами дворовые коты устраивали там дикие балы, испуская младенческие вопли и крики наслаждения и ужаса, а наутро порывы бриза кружили разноцветные клочья шерсти.
Когда она наконец встала, то не умылась, а вяло опустилась на подоконник и начала выуживать из помятой картонки зачерствевшие кукурузные хлопья с корицей, жадно их грызя. Затем она развалилась на подоконнике, одетая лишь в короткую поношенную полосатую сорочку и трусы. Ее белесый живот, покрытый тонким персиковым пушком, вываливался над ослабшей резинкой и блестел под ленивым полуденным солнцем. Сорочка была насквозь пропитана ее живым, густым запахом.
Она доела остатки, облизала липкие пальцы, смяла коробку и уронила ее в окно. Затем с беспокойством принялась осматривать кончики пальцев правой руки. Два из них — средний и безымянный — были украшены губчатыми, мясистыми бородавками, своего рода выступающими белыми бугорками, глубоко укоренившимися в основании ногтя.
Время от времени она срезала их кончиками маникюрных ножниц, а затем мучительно отрывала кусочки пораженной, окровавленной кожи. Резать их по-настоящему она не осмеливалась, боясь боли и крови. Через некоторое время раны покрывались темным струпом, который чаще всего сдирался до того, как успевал высохнуть, а когда он наконец отпадал чешуйками, под ним тут же обнаруживались прозрачные почки нового роста.
Пока что бородавки были слишком маленькими, и Сигалит лишь тщательно придавливала их пальцами левой руки, пока они не казались поглощенными кожей. Она никогда не обращалась к врачу — возможно, из-за стыда, а возможно, потому что втайне наслаждалась этим самоповреждением.
Насытившись возней с пальцами, она перешла к животу и внутренней стороне бедер. Медленно вонзила большие пальцы в мягкую, свисающую плоть, нажимая и отпуская. На белой коже проступили красноватые вмятины, которые снова посветлели и округлились. Ее полные йогуртовые бедра прижались друг к другу. Два длинных каштановых волоска выбились из левого выреза трусов. Жгучие солнечные лучи скользили по ее болезненному паху, и чудесное оранжевое тепло вливалось между натертыми половыми губами. Она расслабилась. Полуденная дремота разлилась по телу и сомкнула веки.
Часы текли, город в окне постепенно исчезал в золотистой дымке, поднимавшейся с моря. Сигалит проснулась, потянулась как кошка и решила, что пора готовиться к «Введению в язык Си». Она переоделась в домашнее платье на бретельках, опустилась на старое компьютерное кресло с лопнувшей обивкой и склонилась над шатающимся столом. На нем ее ждали толстая папка с лекциями, упражнения и синяя тетрадь со сборником экзаменов прошлых лет. Все было окутано вязкой тишиной — поздний вечер, летняя суббота, район Адар — и только страницы блокнота, заполненные до тошноты, перелистывались напротив, а глаза Сигалит скользили по написанному — непонимающие, жаждущие закрыться.
С Томером она познакомилась в начале второго курса, на первой лекции по дискретной математике. Лектор с хвастливой пространностью представил себя, а через полчаса начал выдавать материал с дьявольской поспешностью, черкая маркерами по доскам, непроизвольно сплевывая во время речи и размахивая руками.
Тема лекции, основы теории множеств, была простой и скучной. Но Сигалит не была в их числе: она сидела напряженная на краю главного зала здания Майера, внимательно слушая и лихорадочно записывая. Место напоминало роскошные кинозалы золотого века Голливуда: просторные ряды кресел, обитых пурпурной тканью, и серебристые, футуристические воздушные фильтры, парящие сверху.
Томер развалился в своем кресле на ряд впереди нее. Со своего места она видела только его мускулистую руку, поросшую светлым пушком и усеянную веснушками. Его плечо было плотно обхвачено коротким рукавом серой футболки, а рука лежала на подлокотнике. Над ней покоилась голова: кончики волос — шипы платиново-желтого оттенка — сияли в отблесках ламп. Хотя мода «sick boy» была обычным делом на студенческом пляже, в Технионе это было редким зрелищем.
Сигалит старалась слушать лектора. Она преданно рисовала круги — общепринятое обозначение множеств — копировала их латинские символы, A и B. Круги заполняли страницы блокнота, парами, то рядом, то пересекаясь, образуя некое подобие эллипса с защемленными краями — то ли перевернутый глаз, то ли древний христианский символ, то ли абстрактный чертеж вагины.
Внезапно пластиковая папка выпала из рук спящего Томера. Она приземлилась на пол с металлическим звоном и скользнула под сиденье. Лектор прервал поток своей речи и впервые посмотрел на студентов, собираясь разразиться выговором. Чужая папка подползла к ногам Сигалит, как странное земноводное. Она наклонилась, ее животик потерся о жесткую молнию новых джинсов, и она подняла черное существо. На наклейке значилось имя Томер Баркай, а под ним курсивом — «дискретная».
Когда она протянула папку владельцу, ее мягкая рука с крошечными ямочками коснулась его загорелой руки. Он пробормотал «спасибо», и его глаза сощурились при виде выреза красной сатиновой майки, купленной на распродаже в Mango. Именно сегодня она забыла взять кофту, чтобы укрыться от холода кондиционера, и ложбинка ее груди открылась взору Томера, бледная и покрытая мурашками.
Тем временем лектор вернулся к объяснениям, студент Баркай — на свое место, и только Сигалит было трудно вернуться в реальность. Желтоволосая голова сияла над мускулистой рукой, и достаточно было легкого движения, чтобы почувствовать его обесцвеченные, жесткие шипы, пронзившие сердце Сигалит — сердце-шарик, жаждущий лопнуть.
В конце лекции она, словно в замедленной съемке, вышла в вестибюль, где зажгла сигарету и отчаянно затянулась. Томер стоял в стороне, разговаривая по телефону. Его темные брови плясали на точеном, веснушчатом лице. Когда он собрался уходить, она набралась смелости, подошла к нему, представилась, протянув вялую руку, и ее ямочки улыбнулись-вдавились в его энергичную ладонь. Когда он спросил, законспектировала ли она лекцию, и получил утвердительный ответ, он попросил отксерокопировать ее записи.
У обоих был свободный час. Они вместе пошли в здание Фишбаха, в коридор с копировальными аппаратами. Очередь была длинной, а в узком коридоре стояла духота. Пока они ждали, Томер рассказал, что он пилот, поэтому иногда приходит на лекции смертельно уставшим. Его рот выпустил зевок, и кислый, возбуждающий ветерок обдал ее ноздри.
Когда они закончили копировать десять страниц со всеми кругами A и B (Сигалит добровольно предоставила свою карту, так как Томер не нашел свою), они провели последние двадцать минут в «Copy To Go», попивая холодный и безвкусный кофе, выкуривая последние сигареты Сигалит и по-дружески болтая. В конце часа она записала номер Томера в дневник, он ввел ее номер в свой черный Nokia, и каждый разошелся своим путем.
Семестр мчался к концу, но Сигалит оставалась замкнутой в своем одиночестве, кошмарах и бородавках. В те редкие дни, когда Томер посещал лекции, она бросала на него влюбленные взгляды, мимоходом обращалась к нему на переменах, предлагала покурить или выпить кофе, но он раз за разом отвергал ее ухаживания с явной насмешкой.
