«Культурный бойкот — это как бороться с дождем»: Сергей Лозница о кино, памяти и Израиле
Несмотря на призывы к бойкоту Израиля, выдающийся украинский режиссер Сергей Лозница продолжает приезжать в страну, преподавать и представлять свои фильмы. В интервью он рассуждает о силе искусства преодолевать границы, ответственности творца и о том, почему кино остается важнейшим инструментом для осмысления истории.
В последние месяцы мне доводилось встречаться с Сергеем Лозницей в Израиле неоднократно. Не припомню другого кинорежиссера — а Лозница, безусловно, один из самых значимых в современном кинематографе — который посещал бы Израиль с такой частотой. В ноябре прошлого года он проводил мастер-класс в Школе кино и телевидения Тель-Авивского университета и был гостем кинофестиваля «Арава». Несколько недель назад он прилетал, чтобы представить свою новую короткометражную ленту на фестивале «Докавив», а теперь стал почетным гостем Иерусалимского кинофестиваля. Его 43-й выпуск открылся в прошлый четверг торжественной церемонией в бассейне Султана, где Лозница был удостоен почетной награды. Кроме того, в этом году он возглавил жюри израильского конкурса.
Помимо этого активного и приветствуемого присутствия, сам факт визита Лозницы в период, когда многие деятели искусства стараются бойкотировать Израиль, звучит как манифест его веры в способность культуры преодолевать политические границы. На протяжении многих лет он прославился не только своими фильмами, но и независимой гражданской позицией. После российского вторжения в Украину он выразил однозначную поддержку борьбе своей страны, но одновременно выступил против тотального бойкота российских деятелей искусства, которые также противостояли режиму Владимира Путина. Вследствие этой позиции он был исключен из Украинской киноакадемии. С его точки зрения, ответственность — категория личная, а не национальная, и судить творцов следует не по паспорту, а по поступкам.
«Я всегда считаю, что разговор лучше молчания, — говорит 61-летний Лозница в беседе по Zoom накануне своего прибытия на фестиваль. — Коммуникация всегда эффективнее агрессии или любого другого пути». По его словам, одна из причин, по которой он приехал в Израиль, — желание встретиться с коллегами, поговорить с аудиторией и продолжать преподавать. «Я получаю огромное удовольствие от работы со студентами, в Тель-Авивском университете они отличные. Я приезжаю с большой радостью, а также чтобы поддержать своих друзей — израильских кинорежиссеров».
Сопротивление Лозницы культурным бойкотам проистекает не только из политических взглядов, но и из жизненного опыта. «Любая идея культурного бойкота мне глубоко чужда, — признается он. — Бороться с культурой — это одна из самых бессмысленных вещей, которые можно сделать. Это как пытаться бороться с ветром, дождем или солнцем». Он напоминает, что во время Второй мировой войны в Германии перестали ставить Шекспира, а в Великобритании — Вагнера, но никому не удалось стереть их произведения. «Культура — это очень легкая мишень. Можно запретить книгу или фильм, но чего на самом деле этим добьешься?»
Воспоминания о Советском Союзе лишь укрепляют его убеждения. «Я хорошо помню реальность, в которой были запрещены целые пласты литературы. «Улисс» Джеймса Джойса вышел у нас только в 1991 году. Возник разрыв почти в сто лет между нами и книгами, которые были частью мировой культуры. Но стереть культуру невозможно. Произведения уже существуют. В этом смысле культурный бойкот — это попытка бороться с прошлым».
На протяжении более двух десятилетий Лозница утвердил статус одного из важнейших творцов европейского кино. Его игровые фильмы, в том числе «Мое счастье», «В тумане» и «Донбасс», посвящены моральному разложению и политическому насилию. Недавно в Израиле был показан его фильм «История одного преступления», где молодой идеалист оказывается раздавлен режимом сталинских чисток. Однако основной вклад Лозницы в кино лежит в документальной сфере. Такие работы, как «Бабий Яр. Контекст» (2021), рассказывающий о массовом убийстве евреев, и «Естественная история разрушения» (2022) по книге В. Г. Зебальда, опираются на редкие архивные кадры, чтобы переосмыслить то, как история пишется, стирается и порой искажается. В отличие от авторов, использующих архив как иллюстрацию к готовой позиции, у Лозницы сами образы становятся ареной, на которой ведется спор о памяти.
Эта концепция напрямую связана с его методом работы. По словам режиссера, он возвращается к архивным материалам, чтобы вернуть общественности историю, которая была от нее скрыта. «Я вырос на истории, которая была, по сути, пропагандой. Только после распада Советского Союза мы начали понимать, что произошло на самом деле. Я вижу свою работу как попытку вернуть историю людям. Первое, что я стремлюсь сделать, — просто показать, что произошло. Я не хочу судить людей или группы. Я стремлюсь представить события такими, какими они были, и позволить зрителям самим сформировать мнение. Конечно, у меня есть позиция, но она не высказывается прямо. Она присутствует в фильмах тонко, через стилистические решения. Я стремлюсь поднять вопросы, на которые нет простых ответов».
Сейчас разговор переходит к возможностям кино при столкновении с национальными травмами — такими как 7 октября — и вопросам ответственности. «Это касается не только кино, но и искусства в целом. Искусство действует через эмпатию, — говорит он. — Оно позволяет нам пережить опыт и понять реальность, которую мы не знали». По его словам, одним из самых больших комплиментов для него стали слова зрителей, которые признавались, что не могли говорить часами после просмотра его фильмов. «Кино должно потрясти тебя. Оно должно поставить перед вопросами, от которых ты пытаешься уклониться».
Отсюда проистекает и важность, которую он придает опыту совместного просмотра. «Мы все сидим вместе в темном зале. Каждый один на один перед экраном, но в то же время мы — часть сообщества. Это сообщество одиночества. Очень сильная энергия. Поэтому я сожалею, что сегодня все больше людей смотрят фильмы дома. На мой взгляд, кино нужно переживать в одно время и в одном месте, вместе с другими людьми. Только так создается возможность поговорить после показа, поделиться мыслями и чувствами. Но в конечном счете это верно для любого искусства: оно помогает нам лучше понять себя и мир. И если мы поймем чуть больше, возможно, мы избежим части ошибок и найдем правильную дверь, чтобы войти через нее».
Когда я спрашиваю, есть ли израильские творцы, которые впечатлили его особенно, он улыбается и отказывается называть имена. «Их много, и я бы не хотел упомянуть одного, забыв другого. Но у израильского кино очень сильная традиция, и мне любопытно увидеть фильмы, участвующие в конкурсе в этом году». Ближе к концу я спрашиваю, верит ли он еще в смысл кинопроизводства в мире, где само кино порой становится полем политической битвы. Может ли оно изменить то, как люди воспринимают мир? Вопрос наводит его на мысли о «Чуме» Альбера Камю. Он вспоминает диалог между доктором Риэ и Тару, который спрашивает, есть ли смысл бороться с эпидемией, если в конечном итоге все умрут. «Мой ответ похож, — говорит Лозница. — У меня нет времени спрашивать, есть ли смысл в том, что я делаю. Я просто должен снимать фильмы. Все, что мы делаем сейчас, обретает смысл именно потому, что мы делаем это сейчас. Это время действовать, а не погружаться в сомнения».
