«Усыновление — часть моей истории, но это не всё, что я из себя представляю»
Только после смерти отца Ходия Баркан осознала, какой чести удостоилась, вырастая рядом с одним из величайших актеров Израиля, Иегудой Барканом, который удочерил ее в детстве. Сегодня, когда она чтит его наследие и играет в спектакле, основанном на культовом фильме «Чарли и полтора», она вспоминает о травле, которую пережила в детстве, говорит о страхе открыть дело об усыновлении и объясняет, почему не стесняется использовать фамилию, чтобы открывать двери.
Ходия Баркан выросла в доме одного из самых известных и любимых актеров Израиля, и, несмотря на это, у нее были с ним сложные отношения. Ее приемный отец — легендарный актер Иегуда Баркан, и большую часть своего детства она провела, пытаясь скрыть его личность и дистанцироваться от семейного статуса. Сейчас она замыкает круг, играя в спектакле «Чарли и полтора», основанном на культовом фильме с его участием, и представляет, что бы он сказал ей, если бы был жив.
«Я увидела, что идет кастинг, и подумала, что хочу попробовать. Я написала режиссеру Дорону Мору, представилась, и он пригласил меня на прослушивание».
Он понял, кто ты?
«Да. Я понимаю, какой интерес вызывает такой кастинг, но в итоге я уже несколько месяцев играю в спектакле, и если бы я была плоха, я бы, наверное, не осталась. Я играю двух персонажей: Лили, сестру Мику, и официантку в ресторане».
У тебя были опасения, что скажут, будто ты получила роль благодаря отцу, а не благодаря себе?
«Очень большие опасения, но это то, что я хотела сделать, и к чему стремилась. Когда появилась эта возможность, я решила, что возьму ее обеими руками, сделаю это, а отсюда продолжу и буду продвигать себя сама. Это замыкание круга для меня, и я чувствую, прежде всего, что отдаю дань уважения отцу, а также реализую себя по пути».
Твои опасения были оправданы? Были ли реакции?
«Да, было много сравнений и комментариев в стиле "она не подходит", но это влетало в одно ухо и вылетало из другого. Я не позволяю этим реакциям влиять на меня, потому что знаю, как легко сегодня писать гадости в интернете».
У тебя есть возможность ответить критикам. Что ты хочешь сказать?
«Что я здесь благодаря себе, и верно, что это открывает дверь, когда ты дочь такого человека, но с того момента, как дверь открывается, всё зависит от тебя. Если бы я не была хороша в том, что делаю, я полагаю, неважно, чья я дочь, меня бы там не было. Может быть, поначалу это началось как трюк Дорона, и я уверена, что в каком-то смысле он взял меня, потому что я дочь, но мы уже сыграли 50 спектаклей, и я не думаю, что осталась бы, если бы была просто трюком».
«Я позволила фоновому шуму повлиять на меня»
Баркан (26 лет) выросла в религиозном мошаве Бейт-Гамлиэль. В свою приемную семью она попала младенцем, спустя годы после того, как Иегуда (да будет благословенна его память) и Илана, его третья жена, вернулись к религии. «Я помню только Иегуду и Илану как своих родителей. Я никогда не открывала дело об усыновлении, чтобы узнать больше».
Это то, что тебя гложет?
«Это меня интересует, но я немного боюсь вскрыть рану из прошлого и обнаружить вещи, к которым не готова, обнаружить части себя, которые не сочетаются с тем, кто я сегодня. Я знаю, что это может пойти мне на пользу, закрыть какой-то круг, и я полагаю, что сделаю это когда-нибудь, но сейчас я чувствую, что это не моя история. Я рассказываю тебе это сейчас и немного отстранена от ситуации, но я полагаю, что созрею и сделаю это когда-нибудь».
Что ты помнишь?
«Я знаю, что сначала была в приемной семье у Иегуды и Иланы, я должна была вернуться к своей матери, которая писала мне письма, что ждет, когда я вернусь, но она не смогла восстановиться и быть в состоянии принять меня. Своего отца я не помню вообще. Социальные службы вмешались на этом этапе, был суд, а после него Иегуда и Илана официально удочерили меня. Они мои родители, с моей точки зрения».
Как твои отношения с детьми Иегуды от предыдущих браков?
«У него четверо детей: Рои, Идо, Дана и еще одна дочь в Бразилии, и мы в хороших отношениях. Понятно, что когда мой отец был жив, я видела их чаще, потому что они приходили на обеды и были регулярные встречи, сейчас мы встречаемся реже, но мы всё еще в хороших отношениях. Они всегда принимали меня, и я всегда чувствовала себя неотъемлемой частью семьи. Они называют меня сестрой».
Они приходили смотреть спектакль?
«Они были очень рады и поддерживали меня. Они еще не пришли посмотреть, потому что они зануды, но они придут».
Когда ты поняла, что ты приемная?
«Я не помню момента, когда мама рассказала мне, что я приемная, потому что я была маленькой, но я помню, что на определенном этапе дети использовали это против меня. У меня есть своего рода травма вокруг этого. Я помню, что дети в школе смеялись надо мной из-за этого и из-за того, что мой отец пожилой, поэтому я стеснялась этого и стеснялась отца, он не приходил в школу или на родительские собрания, только мама».
Почему?
«Я была маленькой девочкой, которую травили, и я думала, что нужно скрывать причину, по которой меня травят. Другие дети указывали на разницу в возрасте между нами, на то, что отец знаменит, и на другие вещи, а когда ты ребенок, ты просто хочешь быть как все, поэтому пытаешься скрыть то, что заставляет других указывать на тебя. Это не потому, что ты действительно стесняешься человека, которого любишь, а потому, что пытаешься защитить себя. Я просила, чтобы его не видели, не из злых побуждений, просто я ужасно боялась. Оглядываясь назад, я понимаю, что моей ошибкой было то, что я не делилась с родителями тем, через что прохожу. Я справлялась со всем одна, а в этом возрасте у тебя нет инструментов, чтобы справиться. Мне важно сказать, что ни один ребенок не должен стесняться своей семьи. Дети иногда не понимают, сколько силы в словах, и одна фраза может остаться с тобой на годы».
«Я рассказываю свою историю не с позиции жертвы, а ровно наоборот», — просит уточнить Баркан. «Усыновление — часть моей истории, но это совсем не всё, что я из себя представляю. Если уж на то пошло, оно научило меня, что такое стойкость, чувствительность и вера в то, что семья строится на любви, а не только на кровных узах. Я не хочу, чтобы из статьи вышло, что я стеснялась своего отца, это совсем не та история. Мой отец был моим лучшим другом, и у нас была потрясающая связь. Я очень любила его и гордилась тем, что я его дочь, что мне было трудно в детстве — это реакции окружающих. Это никогда не было по отношению к нему, а по отношению к тому, как мир смотрел на меня в то время».
Будучи взрослым человеком, что ты чувствуешь по отношению к этому?
«Гордость за честь, которую я имела, вырастая рядом с таким отцом, но я не говорю об этом постоянно, потому что это кажется мне высокомерием. Если меня спрашивают, то я отвечаю, но я не размахиваю этим. Я лишь сожалею о том, что в детстве позволила фоновому шуму повлиять на меня, даже если это ни на мгновение не изменило мою любовь к нему».
Сегодня ты чувствуешь себя сильным человеком?
«Я многое прошла в жизни, и да, сегодня я думаю, что я очень сильная девушка. Мне важно, чтобы дети, которые переживают травлю, прочитали эту статью, и, возможно, это что-то пробудит в них, чтобы они поняли, что прежде всего нужно говорить об этом с близкими. Я справлялась с этим одна, как делаю всегда, и это было неумно. Я ходила в школу и возвращалась домой разбитой. Я чувствовала себя аутсайдером, но стеснялась поделиться, опять же, эта гордость. Я думала обо всех вокруг и о том, как они себя почувствуют, а не о себе».
Это то, что, как ты чувствуешь, сопровождает тебя и сегодня, в твоей взрослой жизни, или это осталось в прошлом?
«Я очень общительный человек, но это меня сопровождает. У меня легкая социальная тревожность, и я молчу в новых местах, которых не знаю. Я еще не разгадала это. Это не видно снаружи, я просто выгляжу сдержанной, и как будто что-то во мне не решено».
Мы не смотрели фильмы отца дома
Баркан училась в религиозной школе, и актерская карьера вообще не была ее направлением. «Только когда я попала в театральный кружок в старших классах, я поняла, что это мое место, что там я могу выразить себя. После школы я оставила это, сказала, что не хочу больше к этому прикасаться, я жила в таком доме и знаю, насколько это нестабильная профессия, но это было сильнее меня, и я поняла, что это то, что дает мне удовлетворение в жизни».
Когда ты начала отходить от религии?
«Когда мой отец скончался. Я не знаю, как сказать, почему именно, но я чувствовала, что прошла через слишком много вещей в жизни, и что-то там не складывается у меня. Я большая верующая в Бога, но мне трудно опираться на это, поэтому сейчас я выбираю не делать этого. Я полагаю, что в моем доме будут кидуш и традиции, но сейчас я не там».
Как семья отреагировала на это?
«Моей маме было немного трудно поначалу, но она принимает меня такой, какая я есть, и понимает, что я та, кто должна проверять и выбирать свой путь».
После значимой национальной службы она три года училась в актерской школе «Бейт-Цви», а затем продолжила обучение актерскому мастерству перед камерой. Она подписала контракт с агентством Роберто Бен-Шошана, начала ходить на прослушивания, и тогда появилась возможность получить роль в «Чарли и полтора».
«Когда я была в 12 классе, у нас была выпускная постановка театрального кружка, и отец пришел посмотреть на меня, не сказав мне. Он сидел в первом ряду, и я была очень взволнована. Там я поняла, насколько горжусь им, а также увидела, как все дети-"герои", которые травили меня, внезапно восхищаются его присутствием. Это ощущалось как победа: вы травили меня из-за моего отца, а вот он здесь, и вы в восторге».
Когда ты поняла масштаб его влияния на израильскую культуру?
«Я всегда понимала, но не было ситуации, чтобы мы все сидели вместе дома и смотрели его старые фильмы. Это не было темой у нас дома».
Он успел узнать о твоей мечте стать актрисой?
«Не совсем. Когда он увидел меня в постановке в конце 12 класса, он сказал мне, что я должна что-то с этим делать, но тогда я не хотела. В конце концов я послушала его, но он не успел это увидеть».
Что он рассказывал тебе об этой сфере?
«Ему не нужно было говорить, чтобы я поняла, что это мир с взлетами и падениями. Он всегда говорил, что это нестабильная профессия, но он также говорил, что у меня есть талант и что я могу делать с ним всё, что захочу. В итоге я начала изучать актерское мастерство только после того, как он скончался».
К тебе относились иначе в актерской школе из-за семейного статуса?
«Нет. Это очень конкурентное место, и там много людей, никто не придавал значения тому факту, что я дочь».
Сегодня твоя мама за твою актерскую карьеру?
«Поначалу она очень боялась и предпочитала, чтобы я не входила в это, потому что это нестабильный мир, особенно после того, как она сама пережила это дома, но в конце концов она поняла, что это то, что я люблю. Сегодня она поддерживает меня, она уже приходила на пять спектаклей "Чарли и полтора", и каждый раз она волнуется заново. Я думаю, что отец тоже получил бы огромное удовольствие от спектакля. Перед тем как он скончался, он сказал мне: "Я хочу, чтобы Авив Алуш сыграл меня". Он делал с ним рекламу и действительно влюбился в него. Может быть, это еще случится».
Есть ли актерская роль, которая является для тебя фантазией?
«Я очень люблю телевидение, я думаю, что могу играть много персонажей с точки зрения типажа, но моя мечта — быть в "Фауде". Я не пробовала, но, может быть, в будущем это еще случится».
Будешь использовать имя отца, если нужно?
«Я не стесняюсь использовать его имя, если это помогает мне открывать двери, потому что я знаю, что с того момента бремя доказательства лежит на мне».
«Говорят, что я бункер»
На протяжении большей части интервью Ходия сидит смущенная. Она не многословна и не плачет, даже когда мы касаемся самых болезненных тем. «Когда я сижу с людьми, которых не знаю, трудно меня понять. Мне трудно выражать себя, особенно когда мне нужно рассказать историю своей жизни», — пытается она объяснить. «Я сама еще не сформировала мнение об этой истории, поэтому рассказывать ее кому-то другому — мне трудно. Усыновление, мой отец, который скончался, это вещи, с которыми я еще не справилась полностью и не закрыла для себя, я еще не в ладу с ними, поэтому мне трудно говорить о них. Я в очень большом отрицании. Я осознаю, что говорю об этом так, будто рассказываю историю, которая случилась с кем-то другим, но это потому, что я боюсь сломаться, если расскажу это как свою историю».
Ты ломаешься иногда?
«Да, но перед другими я предпочитаю быть сдержанной. Я не хочу выглядеть как жертва, я хочу выглядеть сильной, чтобы не чувствовалось, что я опираюсь на свою историю и говорю: "Ой, я прошла через то и это". Это то, что есть, ничего не поделаешь, это часть того, кто я, и вот сейчас я чувствую, что у меня подступает (на этом этапе ее голос начинает дрожать. Она останавливается, пьет воду, берет себя в руки и возвращается к контролю — прим. авт.). Все, кто не знает меня и встречает впервые, говорят, что я загадочная, что я держу вещи в себе, бункер, но это моя личность. Когда меня узнают, я открываюсь и говорю комфортно обо всем».
Эта сдержанность повторяется и тогда, когда она говорит о смерти отца, который ушел из жизни около шести лет назад в возрасте 75 лет после того, как заболел коронавирусом. «Мы предупреждали его, потому что знали, что он любитель обниматься, все всегда подходили к нему, и он никогда не говорил "нет" кому-то. Он заразился коронавирусом перед Йом-Кипуром, у него не было фоновых заболеваний, поэтому мы не волновались. Очень быстро состояние ухудшилось, его ввели в медикаментозный сон и подключили к аппарату ИВЛ, но я вообще не знала об этом. В пятницу я поехала к нему и не знала, что это для того, чтобы попрощаться. Внезапно я увидела его в медикаментозном сне и на ИВЛ, я плакала и просила, чтобы он проснулся. В ту же ночь он скончался. Это дыра в сердце, до сегодняшнего дня мне очень трудно это осознать».
Насколько жизнь изменилась с тех пор?
«Кардинально, однозначно. Это закрыло меня полностью, до этого я была очень суетливым человеком, гиперактивной такой, которая прыгает с одного на другое, а внезапно появился страх смерти, страх, что близкие мне люди умрут, что моя семья пострадает, мысли, которых у меня не было раньше. Я справляюсь сейчас в основном через отрицание и цинизм, потому что я очень циничный человек, но мне трудно, и это также вызвало у меня своего рода травму».
Насколько отец всё еще присутствует в повседневной жизни твоей и мамы?
«Очень присутствует. Мы постоянно вспоминаем вещи, которые он делал, истории, которые он рассказывал, увековечиваем его в каждой мелочи. Он писал слова Торы на записках, есть много его записок, разбросанных по дому, и сейчас мы выпускаем книгу со всеми его историями, которые появляются на них».
Если бы он был здесь, что, как ты думаешь, он бы сказал тебе?
«Он бы подшучивал надо мной, что я такая застенчивая. Он любил подшучивать надо мной, у нас был одинаковый юмор, такой черный юмор. Он бы также очень гордился мной, наверное. Жаль, что его здесь нет, чтобы увидеть меня».
Фото: Бат-Шахар Нисан | Стилист: Юваль Зар-Авив | Макияж: Юваль Галрон | Волосы: Эммануэль Росс | Продюсер: Таль Полити
