Данжен, полночь. Я вижу перед собой табличку: «Этот бизнес принадлежит резервисту»

Предупреждение: данная статья содержит откровенные сексуальные описания.

«Кармель, пойдем со мной в "Данжен"», — написал мне несколько недель назад мой хороший друг Идо. Его жена сказала, что у нее нет сил идти со мной, а я там никогда не была.

«Данжен», для тех, кто не знает, — это фетиш- и БДСМ-клуб, основанный в 2002 году и ставший первым в своем роде в стране. Он расположен на улице Ха-Арбаа в Тель-Авиве, рядом с площадью Синематеки, и войти туда можно только парами, мужчина и женщина, прямо как в Ноев ковчег, только с дресс-кодом — черное, и как можно меньше этого черного. Мотивация такого порядка ясна: избежать любой ценой явного мужского большинства, так называемой «сосисочной вечеринки».

Неудивительно, что Идо хотел туда пойти. TikTok и Instagram в последнее время переполнены контентом о кинке, фетишах и альтернативной сексуальности, и все это только в моей ленте, человека, который в своей основе считает себя консерватором в этом плане. Возможно, это часть того, что убедило меня присоединиться к Идо, это и время, прошедшее с тех пор, как я была в «Данжене».

Его первое воплощение было на площади Кдумим в Яффо. Меня там не было, потому что мне тогда было 8 лет. После протестов, контрпротестов и протестов против контрпротестов клуб переехал в здание на юге города. Но время, законы недвижимости и Еврейское агентство (Сохнут) — владельцы того здания, которые вели упорную борьбу за то, чтобы он покинул свое место, — сделали свое дело, и десять лет назад «Данжен» переехал на улице Ха-Арбаа. В тот период мне довелось его посетить. Там были полные женщины, держащие плетки, худые мужчины со связанными яичками, красивые люди, менее красивые люди, великолепная грудь, соски всех видов, зажатые прищепками и щипцами, мужчины в драг-одежде и женщины на шпильках, предназначение которых было совершенно ясно. Мне было 22 года, я была полна вопросов о том, кто я и какая я, чувствуя себя полностью обнаженной перед внешними взглядами, как будто все могли видеть на мне мой надлом. Когда я сидела там среди всех этих иллюзий, я чувствовала себя скучной, и это было так утешительно.

Целую неделю я пыталась понять, что надеть. У меня не осталось развратной одежды с моих бурных 20-х, большинство моих платьев — платья для беременных. В конце концов я нашла черное платье, слишком обтягивающее, слишком короткое, слишком открытое, в котором я чувствовала себя не совсем комфортно, и сказала: «Идеально».

Возрастной диапазон был огромным, 18–99, как в настольной игре «Кодкод». Когда я посещала его в первый раз, там был экран, на котором крутили порно со смурфиками, и был лабиринт, по которому можно было ходить, как в луна-парке, только вместо зеркал там были люди, занимающиеся сексом. Ощущение было как от альтернативной субкультуры, дикий контраст с израильской обывательской реальностью.

Я в основном помню зону для курения. Я сидела там и наблюдала, как милую молодую девушку связывает для удовольствия мужчина, который, вероятно, изучал сибари — японское искусство связывания, в то время как мы все были по уши погружены в безумие слаймов. Другой мужчина, лет 60, обратился ко мне и спросил, больше ли я доминирующая или подчиняющаяся. Ответ был: ни то, ни другое, ведь я была всего лишь туристкой. Тот подумал и сказал: «По-моему, ты как раз королева». Это было абсурдно: чтобы быть королевой, нужно желание, а желание — это последнее, что у меня было в 22 года. Я просто хотела, чтобы у меня было желание. В любом случае, сразу после этого он спросил, готова ли я стряхнуть пепел ему в рот. В этот момент я поняла, что независимо от того, какой будет моя реакция, он уже победил. Соглашусь стряхнуть пепел ему в рот — он получит ужасное унижение, которого жаждет, а я войду в фантазматическое поле его сексуальности. Не соглашусь стряхнуть пепел ему в рот — он удостоится игнорирования с моей стороны, королевы. Это унизительно в равной степени, а может, и больше. Стряхнула ли я ему пепел в рот? Не скажу.

С тех пор прошло десятилетие, в течение которого я не посещала клуб, и у меня не было к этому особого интереса. Но после последнего периода, который весь состоит из траура, скорби, печали, усталости материала и угроз из Ирана, я согласилась поддаться на сомнительную авантюру в надежде, что, возможно, именно в подвале на улице Ха-Арбаа я найду то, что, как я чувствовала, потеряла: альтернативу нашей повседневности. Немного воздуха для дыхания, которого здесь так не хватает уже так долго. Почувствовать себя на мгновение в Париже, или в Берлине, или в любом другом месте, только не в Израиле — моей любимой, единственной, кровоточащей и изматывающей родине. Но, возможно, надежда, которая действительно двигала мной, была увидеть моего хорошего друга с прищепками на сосках.

Я договорилась встретиться с Идо и его спутницей Широй, прежде чем мы с ним пойдем в клуб. По дороге туда, на улице Абба Гиллель в Рамат-Гане, я увидела ребенка в форме «Маккаби Рамат-Ган», который оказался заперт в автобусе, когда водитель вышел и закрыл двери. Он плакал, и когда водитель вернулся, я вызвалась подождать с ребенком, пока его родители не придут забрать его. В слишком коротком, открытом, на грани непристойности платье, с тяжелым неуместным макияжем, я выглядела как секс-работница, пытающаяся склонить 10-летнего ребенка к чему-то, что карается тюрьмой, и я надеялась, что его родители не сообщат на меня в органы. Полчаса я стояла рядом с несовершеннолетним в постыдном наряде, когда моя грудь, все еще опухшая от кормления, выходила за рамки приличия и, главное, за рамки платья. Я изо всех сил пыталась вовлечь его в светскую беседу, чтобы ситуация казалась хоть немного более легитимной («За какую команду ты болеешь?», — спросила я. «Ни за какую», — ответил он), пока не пришли его родители, поблагодарили меня на бегу, к стыду всех нас, и я смогла продолжить путь к краю ночи.

Была уже полночь, а все еще довольно пусто. Я обнаружила, что лабиринт, где люди занимаются сексом публично, открывается только в 2 часа ночи. Помню, я подумала: «Боже упаси, завтра мне нужно вставать в семь утра к моему сыну. Какое ему дело, что его мама решила вообразить себя субъектом и пойти развлечься?».

Мы встретились с Широй для инструктажа. Она сказала мне: «Есть несколько правил на вечер. Идо разрешено шлепать по попкам, разрешено трогать за грудь тут и там. Разрешено целовать в губы, без языка. Запрещено доставать член».

«А яйца?», — уточнила я.

«Разрешено», — ответила Шира и продолжила: «Если кто-то просит его номер телефона, он должен попросить ее номер и сказать, что он джентльмен и считает, что мужчина должен звонить женщине, а не наоборот». В конце она сказала: «Развлекайтесь, я иду смотреть американского "Выжившего" и спать».

Мы отправились в путь, и на улице Ха-Арбаа мы сразу узнали движение людей, одетых в черное, минималистично, кинково, соблазнительно. Мы встали в очередь, и женщина на входе, тоже в черном, предупредила: «Самое важное — нельзя фотографировать. Телефоны должны оставаться в кармане все время». Требование разочаровывающее, но справедливое, цель которого — позволить празднующим праздновать без страха за свою частную жизнь, потому что, вопреки тому, что можно подумать, люди с кинк-наклонностями не обязательно живут распутной жизнью. Некоторые из них работают в хайтек-офисах, таксистами, и, как мы еще узнаем, даже выступают по телевидению.

После короткого досмотра, в ходе которого проверили, что в наших сумках нет наркотиков, мы спустились по лестнице и подошли к стойке оплаты. На стеклянной стене красуются правила, которые кажутся само собой разумеющимися — у нас нет терпимости к сексуальным домогательствам, тот, кто нарушит правила, будет изгнан, еще одно напоминание о том, что нельзя фотографировать. Рядом со всем этим висит распечатанный лист А4 с молитвой путника для солдат ЦАХАЛа. Прямо рядом с ним: табличка «Этот бизнес принадлежит резервисту». «Окей», — подумала я, — «видимо, в Израиле 2026 года некуда сбежать от Израиля 2026 года». Серая повседневность — или, вернее, цвета хаки — проникла в подвалы кинка и фетиша.

Правда в том, что очень быстро я поняла, что наркотиков действительно нет. И не только нет, но и охранники рядом с кабинками туалетов следят за тем, чтобы вход туда был по одному, чтобы люди не могли вместе делать дорожки. Я понимаю логику: это место, которое позволяет и поощряет свободную сексуальность, а такая сексуальность требует контроля и полного согласия, поэтому с моральной точки зрения необходимо убедиться, что участники находятся в здравом уме. Но брать около 50 шекелей за стакан арака со льдом у них нет проблем.

В отличие от моего предыдущего визита в «Данжен», сегодня уже нельзя курить на территории. Только в своего рода гетто для курения сбоку, и даже как человек, который больше не курит, эти гетто меня угнетают. Ведь ясно, что мы делаем немалое количество нездоровых вещей: живем в городе, дышим автобусной копотью, едим сахар, живем под бесконечным давлением в дорогой стране под угрозой ракет. Так что, нас убьют сигареты? Есть что-то разочаровывающее в альтернативном клубе, который интерпретирует здоровье настолько мейнстримно.

Постепенно начали входить все больше и больше людей, и кажется, что большинство из них знают друг друга. Из легкой и плотной прогулки можно было сделать вывод, что мы, хотя и перешагнули 30-летний рубеж, одни из самых молодых людей в клубе: за исключением женщин в фетишистской одежде, работниц места, чья цель — скрасить время пребывающих и которые время от времени танцевали действительно великолепно на шесте, там были в основном пожилые полноватые мужчины, похожие на таксистов, и женщины, похожие на клерков из Института национального страхования. Это было все что угодно, только не контркультура: это была сама культура, только в черном. Работники места сидели на диванах, к которым я не осмелилась приблизиться, и ели то, что выглядело как суши из «Джапаники». По крайней мере, это были не готовые обеды в лотках.

У бара я увидела мужчину, который показался мне известным. Я сказала Идо: «Смотри, он выглядит точно как...», и Идо сказал: «Он не выглядит как, это он». Речь идет о человеке, который известен в каждой гостиной в Израиле, и поначалу это меня взволновало, но потом я подумала про себя: «Некуда бежать. Не только мне, но и ему».

Один необычный человек, которому удалось загипнотизировать меня лично, был религиозный мужчина — кипа, цицит — который хлестал полных женщин в какой-то нише внутри клуба. Он хлестал их одну за другой, плетками с разветвленными хвостами, длинными и короткими. У него был целый арсенал. С глубокой серьезностью я подумала: хотя последнее, чего я хочу, — это чтобы моя попа получила удары плеткой, я думаю, что этот мужчина привлекателен. Меня привлекло то, что я поверила ему, что он действительно и искренне празднует то, кто он есть, меня привлекло то, что красивые и полные женщины с кровоточащими попками доверяли ему и прижимались к нему после того, как он заканчивал. Меня привлекло то, что я почувствовала по-настоящему альтернативный уголок внутри банальности. Это все еще был Израиль, но такой, который может существовать только в четверг вечером, в подземном клубе, который празднует все, что странно и необычно, и которому удается предложить место тем, у кого нет другого места.

По мере того как шло время, мы чувствовали себя все больше как те, кто вторгся на школьную вечеринку, на которую нас не пригласили. Музыка была китчевым поп-хитом 90-х, таким как Bon Jovi; также играла песня, которая является своего рода сэмплом речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта», и песни Бритни Спирс, Backstreet Boys, и, клянусь — известная песня для бар-мицвы «Cotton-Eye Joe». Под ее звуки в нас начал зарождаться первобытный страх, что сейчас начнется игра «101 поцелуй», и мы снова окажемся, отвергнутые дети, целующие учительницу, потому что никто другой нас не выбрал.

Время от времени на сцену поднимались несколько пожилых лысых мужчин с дарбуками. Они выглядели как странное воплощение группы «Синергия», обыватели, пробующие свои силы в музыке, а затем возвращающиеся работать над каким-то приложением, которое ничего ни для кого не изменит. Как будто этого недостаточно, на определенных этапах вечера музыка останавливалась, выносили праздничный торт, и все хором пели «С днем рождения» работникам места, родившимся в этот день. Мы попробовали торт. Он был вкусным.

Мы пошли посидеть у бара и ждали, когда наступит 2 часа ночи, чтобы мы могли войти в знаменитый лабиринт. На танцполе была довольно привлекательная пара; женщина делала оральный секс мужчине, который искал, с кем установить зрительный контакт. В конце концов он нашел меня. Я смотрела на него несколько секунд и в конце отвела взгляд.

Пара закончила раздеваться на танцполе и подошла к нам. Точнее, подошел мужчина из пары. Женщина, настоящая красавица, стояла на некотором расстоянии, привязанная к нему чокером. Стоит отметить, что это был первый сексуально-фетишистско-БДСМ-акт, с которым мы там столкнулись.

Мы начали разговаривать с парнем. Мы выразили ему разочарование тем фактом, что это всего лишь обычный тель-авивский клуб, что мы чувствуем, будто пошли в «Шлавату» в порту, только с дресс-кодом. Он сказал: «Вы пришли в бордель? Это в лабиринте». Окей, значит, подождем. Он также рассказал, что потом будет афтер-пати, и попросил мой номер телефона. Я сказала ему, что предпочитаю этого не делать и что я также не вижу себя на афтер-пати.

Он настаивал: «Дай, что случится? Максимум не ответишь».

«Но я не заинтересована», — объяснила я, — «у меня есть партнер, и мы моногамны и все такое».

«Мы тоже моногамны», — сказал он, а его партнерша, которая мгновение назад сосала ему член с чокером, смотрела в пространство и выглядела диссоциированной.

Тот продолжал просить номер, а я продолжала отказываться. Мысль о том, что он сможет писать мне, когда захочет, заставила меня чувствовать себя нарушенной и проникнутой против моей воли, несмотря на минорность действия. Я подумала: «Зачем нужны все эти правила — все коды, все согласие, все туалеты, в которые нельзя входить вместе — если простое слово "нет" все еще вызывает полемику?». Это укрепило во мне подозрение, что речь идет о клубе с прикрытием альтернативности, но на практике он привлекает — и, возможно, это тоже нормально — только людей, которые хотят заняться сексом, без четкой и ясной этики БДСМ.

На этом этапе я хотела пойти домой, но поклялась Идо, что подожду лабиринта, потому что и в него можно войти только парами, чтобы, не дай бог, не вошел одинокий мужчина и не нарушил гендерный баланс.

Когда наступило 2 часа ночи, мы спустились в лабиринт по длинной лестнице, по мере углубления в которую оттуда поднималось все больше зловония. В лабиринте есть извилистые пути, клетки и невообразимое количество минетов. Большая часть секса, который мне довелось наблюдать, была совершенно нормативной, если не сказать ванильной; время от времени кто-то был связан тут или там, и некоторые из занимающихся сексом объединялись в один совокупляющийся комок оргии. С другой стороны, я видела А-листа, получающего хороший минет в одном из кресел, и это опыт, который я бы не получила ни в каком другом месте. Это стоило 90 шекелей входной платы, арака за 60 шекелей, включая чаевые, запаха и невыносимого осознания того, что в Израиле 2026 года нет альтернативной культуры и нет эскапизма. Все то же дерьмо, только иногда это дерьмо одето в черный корсет и шпильки, а не в рубашки от AllSaints.

Когда мы вышли, снаружи тянулась очередь таксистов. Я думала, что они пришли забрать сломленных, которые хотят вернуться домой, но оказалось, что они ждут своей очереди войти. Оказалось, что, в отличие от нас, они опытные люди, которые знают, что время приходить в «Данжен» — после 2 часов ночи, и что если им повезет, они тоже получат минет от клерка из Института национального страхования. Что напоминает мне: слышишь, Шира? Идо не шлепал, не хватал и не целовал.

Много лет назад была группа в Facebook под названием «Не делайте Facebook на иврите — все арасы придут». Несмотря на явный расизм, в этом есть точное зерно: когда что-то становится массовым, для всех, оно теряет свою уникальность и свою подрывную силу. Подобно тому, как в свое время индустрия моды приняла панковский стиль и начали продавать в сетях джинсы с дырками и булавками по завышенным ценам, подобно тому, как движение хиппи, которое принесло нам медитации, вынуждено наблюдать стремительный взлет приложений для осознанности под названием «Well-being» — так и сексуальная контркультура превратилась в продукт, в аттракцион за плату. На выходе не забудьте зайти в сувенирный магазин, принести какую-нибудь изысканную плетку жене.

Несмотря на печальный вывод, я хочу надеяться, что я что-то упустила. Что в Израиле есть контркультура и что она существует в темных местах, о которых я еще не слышала. Я хочу верить, что за десятилетие, прошедшее с тех пор, как я впервые посетила «Данжен» — десятилетие, в которое мы пережили эпидемию, войны, выборы и снова выборы — альтернатива не умерла. Она просто нашла новый дом, который теперь знает, что должен скрываться, прежде чем капиталистическая машина сможет превратить и его в продукт.