«Мамаша Кураж» в театре «Гешер»: спектакль, который срывает маски
Почти через 90 лет после написания пьеса Бертольта Брехта «Мамаша Кураж и её дети» звучит пугающе актуально. Новая постановка театра «Гешер» под руководством Евгении Додиной и в режиссуре Сапир Хеллер — это язвительное напоминание о том, что, как бы ни менялись причины войн, цену за них всегда платим мы.
Уже почти три года Израиль живет в цикле боевых действий, конца которому не видно, — в реальности, где войны десятилетиями формируют наш быт. Мы просыпаемся под очередные сводки, сирены или новости о терактах, и порой кажется, что даже самое немыслимое стало рутиной. В этом потоке легко забыть о главном вопросе: куда всё это ведет? Спектакль «Мамаша Кураж и её дети» в театре «Гешер» возвращает этот вопрос в центр внимания, заставляя взглянуть на замкнутый круг, где каждая война обещает «победу», но приносит лишь новые жертвы.
Немецкий драматург Бертольт Брехт написал пьесу в 1939 году, перенеся действие в эпоху Тридцатилетней войны, опустошившей Европу. В центре сюжета — Анна Фирлинг (легендарная Евгения Додина), известная как Мамаша Кураж. Она проницательная, находчивая и манипулятивная торговка, кочующая с фургоном вслед за армиями в надежде заработать на хаосе. Она умеет договариваться, хитрить и использовать обаяние ради выживания, но по мере того как война затягивается, становится очевидно: цена, которую она платит, непомерна.
В начале пьесы мы знакомимся с её детьми: старшим сыном Эйлифом (Ави Азулай), готовым служить до конца; младшим, наивным Швейцарцем (Ноам Таль); и немой дочерью Катрин (Никита Гольдман), вынужденной расти в жестоком мужском мире. Четверо героев появляются перед закрытым занавесом, ведя своего рода радиопередачу, — этот режиссерский ход сразу дает понять: война XVII века происходит здесь и сейчас. Режиссер Сапир Хеллер, пришедшая в проект после многолетней работы в Германии, создает вневременное пространство, где высказывание Брехта звучит максимально остро. Причины конфликтов меняются, но те, кто несет потери, остаются прежними.
Это ощущение подчеркивают декорации Михаила Краменко: сцена заполнена бесчисленными ящиками, напоминающими морги. Рядом с ними соседствуют образы, балансирующие между детскостью и гротеском: надувной аттракцион вместо церкви и шест для стриптиза, на который Катрин взбирается из любопытства. Это яркая иллюстрация ограниченности выбора для молодой девушки в мире, где даже её стремление к познанию сталкивается с жестокой реальностью.
Постановка избегает прямолинейного реализма. Музыка Пауля Дессау и хореография Полины Драйден превращают сцены насилия в точную, тревожную пластику. Дистанция, которую создает этот прием, не смягчает ужас, а лишь делает его осязаемее. Евгения Додина, продолжая традицию великих актрис, игравших эту роль, создает образ одновременно проницательный, смешной, жестокий и глубоко человечный. Не менее впечатляет Никита Гольдман в роли Катрин: не произнося ни слова, актер создает душераздирающий портрет, становящийся одной из кульминаций спектакля.
Хотя действие формально не привязано к месту, связь с израильской реальностью очевидна. Военные марши, отсылки к песне «В красном платье» и тромбонная мелодия, напоминающая «Всё открыто» Наоми Шемер, звучат как горькая ирония. В 1975 году депутат Кнессета Геула Коэн призывала снять постановку Давида Левина с репертуара, утверждая, что она «подрывает моральный дух». Кажется, с тех пор мало что изменилось. После 7 октября, на фоне боев в Ливане и противостояния с Ираном, нам твердят: нужно лишь улыбаться и петь в убежище, ведь «вместе мы победим». Но «Мамаша Кураж» напоминает: политики заинтересованы в таких лозунгах, чтобы мы не замечали главного — ничто не радостно и ничто не открыто, пока каждый день на войне гибнут дети.
