Мири Алони о разрыве, который длится 27 лет: «Нет дня, чтобы я не думала о своем сыне» | Дуди Патимар

«Я подключена к новостям 24 часа в сутки, дорогой. Я не страус. Нелегко постоянно слышать новости в Израиле, но я обязана быть вовлеченной и политически осведомленной, в социальном смысле этого слова — знать точно, что происходит, хотя то, что происходит — это ужасы», — говорит Мири Алони в начале нашей беседы, за мгновение до того, как убавляет громкость телевизора.

Та, кто в 1969 году, будучи бесспорной солисткой ансамбля НАХАЛ, прокричала «Шир ле-шалом» («Песню мира») на слова Яакова Ротблита и музыку Яира Розенблюма, ставшую с тех пор неофициальным гимном израильских движений за мир, до сих пор верит, что мир придет: «Мы не должны терять надежду на то, что в одном из будущих поколений будет мир и с палестинским народом. Мы будем обязаны прийти к соглашению с ними и дать им права, которые им причитаются, потому что мы не сможем жить здесь долгие годы в качестве правителей, как часть нашего народа видит и говорит. Люди не могут так жить. Власть и ее сторонники не понимают, что весь террор, от которого мы страдаем, родился в лагерях беженцев. Со времен Войны за независимость там выросло уже третье и четвертое поколение в таком жалком состоянии, которое впитывает ненависть и разочарование от своих родителей. Когда они выросли, они стали тем, кого мы называем "террористами". Их мечты вернуться сюда, конечно, не сбудутся, но нужно решить это разочарование и эту проблему таким образом, чтобы люди могли жить достойно, как люди. Иначе нашим детям, внукам, правнукам и всем будущим поколениям здесь просто не будет хорошо. Вечно ли мы будем жить мечом своим? В каждом теле и в каждом живом организме есть защитная система».

Объясни. «Защита у нас должна быть всегда, но вместе с тем мы должны стремиться к тому, чтобы жизнь здесь была нормальной. Тем временем есть политики, которые поощряют и наслаждаются этой ужасной поляризацией между нами. Но в конечном итоге реальность здесь доказывает, что на самом деле между нами нет поляризации — все мы знаем, что у всех нас одна судьба».

Не наивно ли говорить о мире после 7 октября? «Мир — это ультимативное условие для жизни. Мир равен жизни. Но я признаюсь, после 7 октября я была настолько потрясена и переполнена чувствами мести, что была готова сама пойти и казнить всех террористов "Нухбы", которые были арестованы. Я сказала себе, что не способна петь эту песню, и в течение полутора лет я не пела "Шир ле-шалом". Целых полтора года, после того как всю жизнь я заканчивала ею каждое выступление. Даже когда меня просили выступить с ней в тот период, я отказывалась и говорила: "Друзья, эту песню я не пою". Я не могла лгать своей душе, чувствовать то, что я чувствовала, и петь о мире. Я не человек, который приукрашивает действительность».

А потом ты вернулась к ее исполнению. «Спустя полтора года, наблюдая за новостями, я увидела скорбящую семью на каком-то семейном мероприятии. Они пели песни, и вдруг я увидела, что они поют именно "Шир ле-шалом". Я сказала себе: "Боже мой. Они, после всего, что пережили, поют "Шир ле-шалом"?". Это был знак для меня, что нужно продолжать ее петь. Знак, что нужно продолжать нести знамя надежды, потому что мы народ, чей гимн — "Ха-Тиква" ("Надежда"). Я верю, что когда-нибудь, когда-нибудь, здесь будет мир. Недавно я пела ее на митинге памяти Ицхака Рабина, в 30-ю годовщину его убийства, и это было пробирающим до мурашек. Меня поставили на вершине той лестницы. Когда я пришла туда, мне заранее не сказали, откуда я буду петь, и когда я обнаружила, что это прямо на вершине лестницы, ведущей к месту убийства, я подумала: "Боже мой, надеюсь, я не задохнусь от слез". К моему счастью, я смогла спеть. Публика была просто в восторге, это было необычайно волнующе».

Значение песни изменилось для тебя с годами? «В первые 20 лет после выхода "Шир ле-шалом" она была вторым гимном в стране. Я пела ее, даже после того как демобилизовалась из военного ансамбля, на каждом выступлении. Это песня, с каждым словом которой я отождествлялась с первого момента, и поэтому я продолжала петь ее как гражданское лицо, до 4 ноября 1995 года. В течение всего того года мой муж Шмулик и я видели, как издеваются и унижают Рабина, как преследуют его и сравнивают с нацистом. Он был лидером, которым я восхищалась — храбрый военный, честный человек, пример для подражания. То, что происходило весь год, было просто ужасно. Шмулик, который был читателем газет среди нас, сказал мне, что на площади Царей Израиля организуется митинг "Да миру, нет насилию", и предложил, чтобы я спела там "Шир ле-шалом". Я ответила ему: "Конечно, какой вопрос?". Я обратилась к двум арабским музыкантам, жившим в Яффо, и попросила их выступить со мной на митинге. Сначала они отказались, потому что яффские арабы не имели обыкновения приходить на такие мероприятия, но я очень настаивала, и поскольку они знали и уважали меня, они согласились. Мы исполнили песню, и к нам, конечно, присоединились Рабин и Шимон Перес. В конце митинга мы услышали выстрелы. Рабин был убит. "Шир ле-шалом" — одна из величайших песен, написанных здесь, если не величайшая из них. Ее написал Янкеле Ротблит, потерявший ногу в Шестидневной войне как молодой офицер в боях за Иерусалим — и я всегда говорю, что он написал эту песню мира кровью своего тела. В этой песне есть призыв и однозначное требование: творите мир. Не плачьте о моей ноге, не плачьте о павших, и не выходите на новые войны во имя павших — творите мир. Я отождествляюсь с этим посланием до сих пор. Факт в том, что с годами был подписан мир с Египтом, а затем с Иорданией, и насколько этот мир прочен, он дорог и важен для нас сегодня».