Мобилизация на миссию просвещения

Не то чтобы я пренебрегала исследованиями. Если в бюджете Кнессета нашлись средства на проведение исследования в национальном масштабе — хорошо убедиться, что они не были перенаправлены на другие цели. И если инициатива исходит от такого педагога, как депутат Кнессета Хили Троппер, нет сомнений, что перед его глазами стояло исключительно благо ребенка. Но, по сути, чего мы не знали до публикации выводов этого исследования? Единственное новшество, которое в нем раскрылось, — это масштаб явления.

320 тысяч учеников, и даже больше, — это не маленькая грядка, страдающая от длительного отсутствия одного из двух постоянных садовников, которые в обычное время отвечают за ее благополучие и процветание. Следовательно, этот пугающий показатель был зафиксирован и подшит в архив, но что дальше? Дальше ничего нет. Израильская система образования зашла в тупик. Выхода нет. И в этом отчете тоже нет никакой новости, потому что большинство пунктов в циркуляре генерального директора Министерства образования сформулированы как рекомендации, а не как обязательные инструкции. Тот факт, что документ оставил широкое поле для усмотрения директорам и педагогическим коллективам, — это насмешка над бедными.

Возможно, у высокопоставленных лиц на мгновение промелькнула мысль, что беда многих станет утешением для остальных — для семей, которые до сих пор блуждали в темноте и задавались вопросом, является ли их ребенок единственным, кто снова начал мочиться в постель по ночам, кто не встает по утрам, кто прогуливает уроки и не выполняет свои обязанности. Это то, что происходит после двух с половиной лет войны, которая сотрясает основы жизни и семьи. В каждой семье резервиста есть как минимум один ребенок, который реагирует на реальность тяжелее, чем его братья и сестры. И нет никакого утешения в знании того, что даже у героического комбрига дома есть ребенок, который до 7 октября определялся как «чувствительный», а во втором раунде уже получил ярлык «проблемного».

Так было всегда: в грядке растут разные цветы. Среди них есть те, которые смогут выжить три недели с уменьшенным количеством воды и солнца, а есть те, которые завянут немедленно. Один начнет заикаться, другая разовьет расстройства пищевого поведения, и это не крайние случаи. Это последствия войны, которая отдается в глубине сердца.

Двое моих внуков — Яали и Эйлам — собираются пойти в первый класс. Они, как и все дети, заканчивающие подготовительную группу детского сада, пришли в мир во время пандемии, их мама кормила их грудью в маске, и через минуту после того, как жизнь наконец вернулась в свое русло, вспыхнула война, а за ней последовали первая и вторая иранские войны. Чего мы ожидаем от детей, которые за все шесть лет своей жизни не удостоились даже одной недели, которую можно было бы определить как нормальную, обычную и скучную?

Да, мы. У меня нет ожиданий от истощенной и провальной системы образования, которая даже не способна заполнить квоту рабочей силы, необходимую для начала следующего учебного года. Мы — это бабушки, тети, а также мамы, которые еще не достигли порога краха. И дедушки, конечно. Все те, кто уже вышел на пенсию и ищет занятие, приносящее удовлетворение. Это наш уникальный шанс предотвратить беду: обнять, разговорить, поделиться, посоветовать или просто помолчать вместе в какой-нибудь «тихой комнате» или на траве. Если мы не мобилизуемся на эту национальную задачу сейчас, через два года в СМИ будет распространен ученый и почтенный отчет, который укажет на новое явление — связь между папой-резервистом в пятом раунде призыва и малышом, которому трудно освоить секреты алфавита.