Момент победы мамы над нацистами

13 ноября 2023 года моя мама, Яфа Пар-Тедлис, ушла из жизни в возрасте 97 лет. Это произошло примерно через месяц после резни 7 октября. Несмотря на то, что она была выжившей в Холокосте и испытала ад на собственной шкуре, маме было трудно выносить картины ужаса, происходившего в ее стране. 7 октября вернуло ее на 80 лет назад.

Я всегда чувствовал память о Холокосте, которая потрясла ее жизнь, без слов. Десятилетиями она не говорила, не рассказывала. Всё было заперто в сейфе, но проявлялось в ее поведении. Так, например, она просила нас не заходить в бассейн, потому что «вода мокрая — и мы простудимся». Она никогда не выбрасывала даже корку сухого хлеба.

Когда ты растешь в такой семье, ты этого не осознаёшь. Ты просто так живёшь.

Отец, Яаков благословенной памяти, который был плотником, приехал из Риги, Латвия, репатриировался в Израиль в 1935 году в возрасте 14 лет. Значение шрамов семьи выживших в Холокосте он переживал вместе с нами. Немногие детали мы всё же знали: что она потеряла своих родителей — Чарну и Цви Штаубер — и двух старших братьев, Менахема-Менделя и Авраама-Яакова, а также свою невестку Ципору и двух племянников.

Мы знали, что она осталась сиротой с двумя братьями и сестрами, которых мы знали: Исраэлем (Шрулем), который скончался, и Эстер (99 лет), да продлятся ее дни. Исраэль был призван в российскую армию и, к счастью, не был в Биркенау. Эстер была там вместе с мамой, и у обеих на руке был вытатуирован номер — номер, о истории которого всегда было страшно спрашивать.

Перемены начали наступать в 1999 году, когда Стивен Спилберг начал свой проект по документированию среди выживших в Холокосте и дошел до мамы. Перед камерами команды Спилберга мы впервые услышали ее историю. Мы слышали, как на ее глазах у нее забрали отца во время селекции; слышали, как она спала с пятью другими девушками на той же узкой деревянной кровати в жилом бараке в лагере смерти; как они делили скудный кусок хлеба; как проходили километры каждый день, имея на теле лишь грязный мешок, босиком по ледяному снегу.

И любой, кто выходил из строя или ломался в пути, немедленно «удостаивался» внимания со стороны изголодавшихся собак СС. С тех пор и на протяжении всей жизни ее ступни были ледяными и твердыми как камень. С тех пор она очень боялась собак.

Нам было трудно осознать и то, как нацисты забрали ее и ее семью из их дома в маленькой деревне Стрэмтура, прилегающей к городу Сигет — тогда Венгрия, сегодня Румыния. Всех евреев собрали в синагоге, а через несколько дней погрузили в поезда, предназначенные для скота. В вагон набивали сотни людей — прижатых друг к другу, без возможности пошевелиться или согнуть уставшую ногу.

Она видела белки в злобных глазах Эйхмана и доктора Менгеле. Их лица она не забывала до последнего дня.

Ближе к концу долгого пути распространился слух, что они уже прибывают и выходят на свободу. Тогда начала прорываться радость, но открылась иная реальность: Биркенау, СС, казни, теснота, зловоние, ледяной холод, крематории, страх, разлука молодых девушек с родителями, жестокая борьба за выживание.

Она видела белки в злобных глазах Эйхмана и доктора Менгеле. Их лица она не забывала до своего последнего дня.

В начале 2006 года она решила, что пришло время сделать еще один шаг. «Я хочу поехать туда, замкнуть круг», — сказала она и сделала это.

24 мая 2006 года. Дождливое весеннее утро в Польше, Аушвиц-Биркенау. Прошло 63 года с тех пор, как проклятый нацистский офицер направил изогнутую трость к шее еврейского учителя Цви Штаубера и с силой потянул его на глазах у его испуганной 17-летней дочери Яфы-Шейндл. Тем самым он определил его судьбу — на смерть.

На том же самом месте шла Яфа-Шейндл, на этот раз как Яфа Пар-Тедлис, внутрь лагеря Биркенау. Мы думали, что мама будет колебаться, плакать, сомневаться. Где там? Решительными шагами и взглядом, в котором сочетались отвращение и гордость, она вошла вглубь поля резни в Польше, в лагерь смерти Биркенау, встала именно на то место на путях, где ее разлучили с родителями и двумя старшими братьями, чтобы сказать вслух — и чтобы весь мир услышал: «Я здесь, я победила».

Настоящая «джедаит» (сильная женщина).

Здесь мы поняли, как работала нацистская машина смерти. Какое планирование, какой масштаб, какие прямые линии, какой порядок, какой жестокий холод. С правой стороны — женские бараки.

«Здесь я была», — сказала она и без колебаний вошла внутрь. Трудно поверить, как они там жили — словно животные, запертые в затхлых клетках.

От бараков мы прошли вдоль длинной железной дороги и рамп — тех самых, на которых проводилась селекция. Вдруг она остановилась и невольно начала объяснять нам на... идише, хотя этот язык нам не привычен. «Здесь, в этой точке, они забрали у меня папу. Прямо здесь, на путях», — сказала она.

Потрясающе.

Мы продолжали идти до конца путей. В конце, справа и слева, расположены газовые камеры и крематории. «Запах горелого мяса мы чувствовали на всей территории лагеря и понимали», — сказала она. «Дым мы видели издалека».

Здания крематориев остались полностью разрушенными. Посредине находится мемориал и надгробия на множестве языков погибших. Возле того, что написано на иврите, мы провели свою тихую церемонию.

Через два дня мы поехали из Биркенау в Польшe в деревню ее юности Стрэмтура в Румынии, где она жила со своей семьей мирной и счастливой жизнью, пока в 1943 году нацисты не посадили их в поезд на пути в Аушвиц-Биркенау.

После двухчасовой поездки (около 100 км) на румынском такси без рессор, которое никогда не видело автосервиса изнутри, мы прибыли в город Сигет, а оттуда в Стрэмтуру — в сопровождении сердечной и очаровательной девушки по имени Ильди. Уроженка Сигета, которой тогда было около 34 лет, она была замужем за израильтянином и говорила на иврите.

Сразу по прибытии в деревню мы начали поиски. Поиски дома детства мамы, из которого ее выгнали в Аушвиц 63 года назад. Под проливным дождем, существования которого мы даже не заметили от волнения, мы обнаружили себя идущими по маленькой румынской деревне, в которой время, казалось, остановилось. Канализация течет по улицам, жалкие деревянные лачуги. Повозки, запряженные ослами и лошадьми, являются средством передвижения на улицах, утопающих в узких и жалких грязевых тропах.

Вскоре почти полдеревни шло рядом с нами, пытаясь помочь маме найти ее дом.

Сначала нас привели к дому дяди мамы, где она проводила большую часть времени в детстве и юности. Этот дом был тогда единственным каменным домом в деревне. «Сегодня, — со страхом рассказал один из сопровождавших нас местных жителей, — в этом доме живет моя дочь. Она купила его несколько лет назад».

«Не волнуйся, — сразу сказала ему мама на беглом румынском, — я пришла не для того, чтобы что-то забирать, а только чтобы увидеть и вспомнить». Он успокоился, и с этого момента всё пошло своим чередом.

Мы вошли в дом. Когда мама увидела балкон — «террасу», — ее охватила истерика волнения, и она горько разрыдалась. Внезапно она поняла, что знает здесь каждый уголок. Все воспоминания нахлынули на нее разом.

Она была так взволнована, что начала говорить с нами на румынском (кто понимает?). Она рассказала любезной семье, живущей там, что было в каждой комнате, когда ее дядя был хозяином дома.

Перед тем как мы ушли, они настояли на том, чтобы отдать маме единственную сохранившуюся с тех пор вещь — ступку и пестик из дома дяди.

Оттуда они проводили нас искать дом мамы, барак ее детства. Она узнала его с уверенностью, несмотря на то, что окна и двери на фасаде были заколочены досками. Она помнила дом, приподнятый над краем улицы, — и он действительно был таким.

Деревянная дверь была закрыта, а когда мы открыли ее, — разбудили двух невинных коров, которые спали праведным сном внутри дома.

Мы вышли из дома, а напротив — на расстоянии шести метров — открылись деревянные ворота, из которых выглянула пожилая женщина и поманила нас руками. Мы подошли к ней.

Мама и женщина долго смотрели друг на друга — и вдруг, без предупреждения, упали в объятия друг друга. «Фэлга!» — закричала мама. «Шейндле!» — закричала Фэлга, и слезы сдавили наши горла.

Вдруг я увидел в своем воображении двух молодых девушек: одну 17 лет и ее соседку 19 лет, ведущих оживленный девичий разговор о вещах, интересующих их сверстниц. И мне потребовалось несколько раз моргнуть и сделать «энтер» мозгу, чтобы вернуться в реальность.

Я не могу объяснить почему, но именно этот момент путешествия к корням был самым трогательным из всех. Возможно, потому что он символизировал силу жизни, победу мамы над нацистами.