Не идеализм, а выживание: почему Пакистан взялся за посредничество между США и Ираном

Пакистан взял на себя миссию посредничества между США и Ираном не из нового дипломатического идеализма. За этим шагом стоят старые страхи, холодные интересы и растущее чувство безотлагательности. Исламабад опасается экономического краха, возгорания на иранской границе, потери влияния по отношению к Индии и возможности остаться вне новой региональной игры, выстраиваемой между Вашингтоном, Пекином и странами Персидского залива. С его точки зрения, посредничество — это не идеализм, а стратегия выживания.

Первое опасение Пакистана — экономическое. Страна и так находится в состоянии долгового кризиса, инфляции и острой зависимости от импорта энергоносителей. Любое потрясение в Персидском заливе немедленно бьет по ценам на топливо, местной валюте и социальной стабильности. Блокада Ормузского пролива или даже угроза таковой почти автоматически транслируются в рост стоимости жизни и внутреннее политическое давление. Для Исламабада это не теоретическая опасность, а ежедневный расчет наличными.

Пакистан, страна с населением около четверти миллиарда человек, пятая по величине в мире, не может позволить себе дорогую нефть в течение длительного времени. Любое подорожание барреля немедленно ложится бременем на национальный бюджет, углубляет дефицит и увеличивает зависимость от Международного валютного фонда. Поэтому для него урегулирование между Вашингтоном и Тегераном имеет почти немедленное значение: меньше давления на валюту, меньше энергетических субсидий и меньше опасности социальных вспышек на улицах.

За пакистанской настойчивостью скрывается Белуджистан. Граница между Ираном и Пакистаном, протянувшаяся на 900 километров пустынь, гор и племенных территорий, пересекает историческую родину белуджей — крупной суннитской этнической группы, разделенной между Пакистаном, Ираном и Афганистаном.

Этот регион уже десятилетиями кипит сепаратистскими восстаниями, контрабандой оружия и топлива, торговлей наркотиками и деятельностью вооруженных организаций, действующих по обе стороны границы. Для Тегерана и Исламабада это запущенный периферийный район, но также и постоянная пороховая бочка. Любая региональная эскалация грозит вновь поджечь территорию: в Иране опасаются суннитских белуджских повстанческих организаций, а в Пакистане боятся расширения хаоса на и без того бедный и охваченный насилием округ Белуджистан.

Всего два года назад обе страны уже обменивались прямыми ударами через границу, что на мгновение показалось опасным ухудшением отношений между двумя ядерными державами. С точки зрения Пакистана, американо-иранская война происходит не где-то там на Ближнем Востоке, а прямо у его порога.

И над всем этим возвышается фигура начальника Генштаба Асима Мунира — по-настоящему сильного человека в Пакистане. Тот факт, что значительную часть посреднических усилий возглавляет не министерство иностранных дел, а армия, свидетельствует о том, насколько Исламабад видит в кризисе с Ираном прямую стратегическую угрозу для себя. Мунир — не просто силовик; в последние годы он стал лицом самой пакистанской внешней политики.

Для Асима нынешний кризис — это еще и возможность представить Пакистан не как проблемную или зависимую страну, а как региональную державу, умеющую разговаривать со всеми — с Вашингтоном, с Тегераном, с Эр-Риядом, а также с Пекином. Внутри страны эта роль вновь укрепляет статус армии, которая в последние годы подвергалась общественной критике и переживала кризис доверия. Когда Мунир представляет себя международным посредником, он не только пытается стабилизировать регион, но и заново укрепляет легитимность военного истеблишмента.

Более широкая история — это глобальный баланс сил. Пакистан пытается одновременно поддерживать рабочие отношения с двумя крупнейшими мировыми державами, Китаем и США, даже когда соперничество между ними обостряется. Пекин сегодня является важнейшим экономическим партнером Пакистана, прежде всего через мегапроект «Один пояс — один путь», в рамках которого Китай инвестировал десятки миллиардов долларов в порты, дороги, электростанции и инфраструктуру по всей стране. Для Пакистана это экономический спасательный круг, а также стратегический якорь против Индии.

В то же время отношения Пакистана с Вашингтоном выстраивались еще во времена холодной войны через сотрудничество в сфере безопасности, войну в Афганистане и тесные связи с пакистанской армией. И сегодня США жизненно важны для Исламабада — с точки зрения помощи в сфере безопасности, связей с международными финансовыми институтами и легитимности на дипломатической арене.

В мире, который все больше разделяется на лагеря, попытка получить выгоду от всех миров иногда кажется почти невозможной, но Пакистан пытается делать именно это: сохранять открытыми каналы диалога и с Пекином, и с Вашингтоном, и представлять себя страной, способной говорить со всеми. Именно из этой позиции он стремится утвердить свой статус эффективного посредника в отношениях с Ираном.

И, конечно, индийский вопрос. С 1947 года, когда Пакистан родился в результате травматичного раздела Британской Индии, почти каждый стратегический шаг Исламабада измеряется также по отношению к Нью-Дели. Пакистанская идентичность и его политика безопасности в значительной степени сформировались вокруг борьбы с Индией: войны, ядерная гонка и продолжающаяся конкуренция за региональное влияние. В течение многих лет Индия представляла себя естественным партнером Запада в регионе, особенно против Китая. Теперь Пакистан пытается доказать, что и у него есть уникальная стратегическая ценность. В то время как Нью-Дели иногда воспринимается как слишком близкий к Израилю и Западу, Исламабад пользуется другим преимуществом: он может разговаривать и с Вашингтоном, и с Тегераном, и с Эр-Риядом. Для него сам факт сидения за столом посредничества является геополитическим достижением, доказательством того, что даже в эпоху усиливающейся Индии Пакистан все еще не является игроком, которого можно обойти.

Поэтому Пакистан уже здесь. Не потому, что он особенно силен, а потому, что он особенно уязвим. Он не пытается решить проблемы Ближнего Востока исходя из некоего нового универсального видения. Для него региональный пожар — это не далекая драма на экранах телевизоров, а угроза, способная расшатать его экономику, поджечь его границы и нанести прямой удар по стабильности режима.