Нетаниягу в «Одиссее»: «Агамемнон» плывет на волне успеха Нолана, но этого недостаточно
Постановка «Агамемнона» в театре «Камери» переносит известную греческую трагедию в 2026 год, превращая ее в триллер, действие которого происходит в самолете, где царь должен решить, принести ли в жертву своего сына в обмен на освобождение пленных. Дрор Керен и Михаль Узиэль демонстрируют сильные моменты, но обилие аналогий с израильской политикой и современными атрибутами ослабляет драму и не оставляет достаточно места для моральных и философских вопросов, лежащих в основе произведения.
Сомнительно, что в «Камери» намеренно приурочили премьеру «Агамемнона» к выходу эпического блокбастера Кристофера Нолана «Одиссея» в кинотеатрах, но трудно представить более удачный момент для театра. Когда греческая мифология снова находится в центре внимания, встреча двух произведений дает интригующую возможность вернуться к образу противоречивого царя, задуматься над философскими вопросами, которые ставит его история, и взглянуть на сюжет войны Афин и Трои под разными углами.
В то время как Нолан обращается к большому экрану с 70-мм камерами IMAX и бюджетом в 250 миллионов долларов, чтобы воссоздать — якобы — мир 3000-летней давности, в «Камери» совершают обратное движение и переносят Агамемнона в настоящее. Новая адаптация Шахар Пинкас и режиссера Ирада Рубинштейна берет трагедию Эсхила за отправную точку и переносит ее прямиком в 2026 год, в потный политический триллер. В новой постановке Агамемнон (Дрор Керен) представлен как лидер Афин, который вылетает на дипломатический «саммит» на Сицилию с целью наконец завершить затянувшуюся кампанию, при этом над ним висит политический вопрос, действительно ли она ему выгодна.
Однако в середине полета все меняется, когда лидер Трои предлагает ему шокирующую сделку: принести в жертву его сына Ореста (Йонатан Хорнчик) в обмен на всех пленных, находящихся у него в руках. Внутри герметичного салона самолета, когда все персонажи заперты вместе и никому некуда бежать, Агамемнон должен принять решение, которое полностью изменит его жизнь. Выбор места действия мифологической борьбы внутри современного пассажирского самолета создает мгновенное ощущение давления, но трудно избавиться от чувства, что потенциал ситуации отодвинут в сторону ради необходимости обновить каждую деталь сюжета до 2026 года.
Рубинштейн и Пинкас перегружают историю политическими аналогиями, прямо отсылающими к израильской реальности. Агамемнон становится лидером, похожим на Биньямина Нетаниягу, а временами и на Дональда Трампа. Он представлен как властолюбец, избегающий трудных журналистских интервью, а его желание устранить морскую угрозу перекликается с дискурсом вокруг Ирана и Ормузского пролива. Когда его сын присоединяется к полету в разгар интервью, которое идет не по плану, телеведущий даже подкалывает его тем, что ребенок уезжает в отпуск во время войны — да еще и за счет государства.
Намеки не ограничиваются политикой. Постановка перегружена современными атрибутами: приложение для заметок в телефоне, AirPods, Wi-Fi в самолете и даже мифологический оракул, который здесь превращается в милый ход с программой искусственного интеллекта в смартфоне. Сын Агамемнона выкладывает на YouTube песню протеста против отца, а тот, в свою очередь, требует ее удалить. Диалоги также настойчиво напоминают, где мы находимся, фразами о «войне, которая длится более 700 дней», «133 заложниках» и «варварском враге, который взял пленных и не готов говорить об их возвращении». Вместо того чтобы довериться зрителю, который сам найдет связи между мифом и реальностью, постановка выделяет их маркером.
Упорство на 2026 годе также время от времени создает логические проблемы. Один из вариантов, возникающих во время кризиса, опирается на трюк, который, возможно, сработал бы в менее задокументированном мире, но в эпоху, когда почти каждое движение снимается и сохраняется, трудно поверить, что он продержался бы дольше нескольких минут. В то время как оригинальная трагедия — в которой, кстати, Агамемнон приносит в жертву свою дочь — посвящена острым философским и моральным вопросам, нынешняя адаптация смещает центр тяжести на фигуру лидера и на то, как власть формирует его решения. И именно тогда, когда это обсуждение переходит от лозунгов к самим людям, актеры получают возможность проявить себя, и в моменты, когда аналогии немного утихают, а постановка позволяет персонажам вести действие, драма наконец обретает интерес.
Михаль Узиэль, играющая Клитемнестру, жену Агамемнона, отвечает за некоторые из самых стабильных и трогательных моментов спектакля. С помощью чуткой и напряженной игры ей удается извлечь из сплетения метафор настоящее материнское разбитое сердце. Дрор Керен в роли Агамемнона также постепенно сбрасывает знакомые манеры и показывает мужчину, раздираемого противоречиями и напуганного. Декорации, созданные Эраном Ацмоном, поддерживают атмосферу сжатости, но встроенное ограничение пространства самолета создает слишком статичную сцену, лишенную значительного физического движения — попытка решить это с помощью вращающейся части сцены кажется в основном натянутой.
Нет сомнений, что многие посетители «Камери», которые в эти дни ассоциируются также с улицей, прилегающей к зданию театра, найдут немало поводов полюбить «Агамемнона». Но после того, как в «Камери» уже доказали, например, в сжатой и успешной адаптации «Эдипа», что они умеют подходить к классике с умом и чувством, именно здесь попытка оседлать волны местной актуальности становится обузой. В отличие от «Одиссеи» Нолана, которая доверяет зрителю самому распознать, насколько древние мифы все еще говорят о нашем мире, «Агамемнон» настаивает на том, чтобы снова и снова указывать, кого именно должен напоминать нам царь. Однако нет реальной необходимости убеждать нас, что он — Нетаниягу, Трамп или любой другой политик: Агамемнон есть Агамемнон — еще один властный мужчина, который использует свою власть и разжигает войну, и это достаточно интересно, актуально и тревожно даже без того, чтобы кормить нас сравнениями с ложечки. Пищу легче переваривать, когда ее не запихивают в горло насильно.
